К рассвету все было кончено. Бой, перешедший в резню, затих, оставив после себя лишь стоны умирающих и треск догорающих строений. Бледный, болезненный рассвет осветил картину апокалипсиса.
Вся крепость была завалена трупами. Они лежали повсюду: в грязи, в лужах крови, в дверях домов, скорчившись у стен. Большинство разбойников были перебиты. Несколько десятков самых удачливых или трусливых, воспользовавшись хаосом, сумели сбежать в лес. Но это были уже не волки. Это были подранки, которых, скорее всего, добьют настоящие лесные звери или голод.
Ополченцы, чьи глаза все еще горели огнем битвы, бродили по пепелищу. В них не было ни жалости, ни милосердия. Они методично обходили поле боя и добивали раненых разбойников. Никаких пленных, никакого сочувствия. Удар топора в череп, тычок копья в горло. Коротко, буднично, страшно. Праведный гнев требовал полного уничтожения.
Тела убитых врагов стаскивали в общие выгребные ямы или просто в пустые погреба и забрасывали землей. Никаких курганов, никакой чести. Просто мусор. Как и положено мусору.
Затем, по приказу Всеволода, они начали сжигать то, что еще не сгорело. Они поджигали уцелевшие избы, сараи, склады. Они хотели, чтобы от этого проклятого места не осталось и следа. Чтобы сама земля забыла, какая скверна на ней стояла. Густой, черный, вонючий дым поднимался к небу, неся с собой смрад паленого дерева, тряпья и человечины.
А посреди этого дыма и смерти начали выходить из своих укрытий рабы. Десятки, сотни людей. Они выходили из землянок, из темных сараев, из тех клеток и загонов, где их держали, как скот, и которые не участвовали в бунте. Они выходили на свет, щурясь от утреннего солнца и дыма, и не верили своим глазам.
Их реакция была разной. Кто-то, изможденный до предела, просто стоял, тупо глядя на пепелище. Кто-то падал на колени и плакал. Навзрыд, в полный голос, выплескивая наружу месяцы и годы унижения, боли и страха. Кто-то смеялся. Тихим, безумным смехом человека, разум которого не выдержал и сломался.
Многие подбегали к ополченцам, к людям Всеволода. Они падали им в ноги, целовали их грязные, окровавленные руки и сапоги, бормоча слова благодарности, называя их спасителями, богами.
Всеволод прошел через эту толпу к центральной площади. Там, привязанная к позорному столбу, все еще находилась та рыжая девушка. Она была без сознания, ее голова безвольно свисала на грудь. Ее тело было покрыто синяками, ссадинами и грязью, но она была жива. Он молча подошел, перерезал ножом веревки, и она мешком осела ему на руки. Он подхватил ее, легкую, как ребенок, и передал подоспевшим женщинам-беженкам.
– Воды ей. И в тепло, – коротко приказал он.
Он стоял посреди этого пепелища. Вокруг него – освобожденные рабы, его уцелевшие, уставшие бойцы. В воздухе – запах гари и крови. В руках – отрубленная, тяжелая голова атамана.
Победа.
Но эта победа была страшной. Кровавой. Горькой, как полынь. Он посмотрел на свой отряд. Из семидесяти с лишним человек, ушедших из деревни, стояло на ногах едва ли тридцать. Остальные лежали мертвыми или тяжело ранеными, и многие из раненых не доживут до вечера. Цена оказалась чудовищной.
Победа не принесла ни радости, ни облегчения. Лишь опустошение. И тяжесть от понимания, что этот ад, который они только что разрушили, – лишь один из многих. И война только начинается.
Путь назад был адом иного рода. Это был не стремительный бросок на врага, а медленное, мучительное продирание сквозь усталость, боль и отчаяние.
Победный клич затих, уступив место стонам раненых и тихому плачу. Отряд Всеволода, его ударный кулак, сократился больше чем наполовину. Почти все, кто остался в строю, были ранены – кто-то легко, царапиной, а кто-то – тяжело, с рваными ранами, из которых сочилась кровь. Они шли, опираясь друг на друга, стиснув зубы от боли.
Но теперь они были не одни. За ними, как огромный, нестройный хвост кометы, тянулась толпа. Больше двух сотен освобожденных рабов. Мужчины, женщины, старики. Они были живым укором этому миру. Их тела были истощены до предела, покрыты шрамами от плетей, язвами и синяками. Их ноги, не привыкшие к свободе, подкашивались. Они шли медленно, спотыкаясь на каждом корне.
И эта толпа стала якорем. Она замедляла их движение до черепашьей скорости. А время… время поджимало, как затягивающаяся на шее петля. До истечения срока, поставленного князем, оставалось меньше двух суток. Каждый час промедления приближал их родную деревню к карательному огню.
Всеволод шел впереди, и на его плечах лежала вся тяжесть этого мира. Он разрывался на части. Часть его, холодный и безжалостный командир, требовала гнать. Гнать всех, не щадя никого. Бросить слабых, оставить отстающих, спасти деревню любой ценой. Жертва немногими ради спасения многих – так гласил закон войны, который он сам для себя открыл.
Но другая его часть, та, что только просыпалась в нем, видела перед собой не просто «человеческий ресурс», замедляющий движение. Он видел в их измученных лицах, в их потухших глазах, то, ради чего он и затеял всю эту кровавую бойню. Они были его добычей. Его ответственностью. Его победой. И бросить их сейчас на съедение волкам было бы предательством всего, за что он сражался.
И он принял решение. Они пойдут все вместе. Медленно, но все. Он распределил своих уцелевших бойцов среди толпы рабов. Они помогали нести раненых, поддерживали стариков, отдавали последние крохи своей еды самым слабым. Это был мучительный, медленный марш. Марш, который почти наверняка обрекал их на поражение в пари с князем.
А тут еще была она. Та самая рыжая девушка, которую он отвязал от столба. Ее звали Огнеяра. И она, едва оправившись от шока, казалось, поставила себе целью познакомиться со своим спасителем поближе. Едва окрепнув, она постоянно крутилась рядом с Всеволодом.
– Ты не ранен, вождь? – спрашивала она тихим, но настойчивым голосом, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Давай я посмотрю твои царапины. Я знаю травы.
– Я не ранен, – коротко отвечал он, не сбавляя шага.
Она подбегала, протягивая ему флягу:
– Ты, верно, хочешь пить. Вот, у меня есть вода.
– У меня своя.
Но она не унималась. Ее молодое, хоть и изможденное тело, уже начало приходить в себя. Под рваной рубахой, которую ей дали, угадывались крепкие, высокие груди. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее зеленых глазах, где еще недавно был лишь ужас, теперь горел неподдельный интерес и что-то еще. Что-то очень женское. Очень древнее. Благодарность спасенной женщины к своему спасителю очень легко перерастала в восхищение, а там и до чего-то большего было рукой подать. Она постоянно вилась рядом, и ее близость, ее запах, ее настойчивость начинали раздражать и отвлекать.
Всеволод шел, неся на себе и тяжесть раненого друга, и ответственность за сотни жизней, и эту внезапную, неуместную женскую заботу. Он смотрел на дорогу, на уходящее время и понимал, что они опаздывают. Безнадежно опаздывают.
Воевода Родион со своими двумя людьми шел позади всего этого каравана. Он молчал. Он просто наблюдал. Он видел, как этот парень сделал невозможное – взял неприступную крепость. И теперь он видел, как тот совершает фатальную, с военной точки зрения, ошибку. Он жалеет. Жалеет этих рабов, которые тянут его на дно, как камень, привязанный к шее. И хотя Родион, как старый солдат, понимал абсурдность этого поступка, где-то в глубине его циничной души шевельнулось уважение. Этот парень был не просто безжалостным командиром. Он был еще и человеком. Редкое и, скорее всего, смертельное сочетание в их мире.
Седьмой день. Последний. Он начался не с лучами солнца, а с осознанием. Тяжелым, холодным, как мокрая тряпка на лице. У них не осталось времени.
Ночь они почти не спали, сделав лишь короткий, двухчасовой привал. Всеволод поднял всех еще в предрассветной темноте. Теперь уже не было речи о том, чтобы беречь силы.
– Быстрее! Вставайте! Двигаемся! – его голос был резок, как удар кнута.
Они пошли. Вернее, поплелись. Люди были на абсолютном, запредельном пределе своих сил. Их ноги превратились в бесчувственные колоды. Голод сводил животы. Каждый шаг давался с таким трудом, словно они шли по болоту, которое засасывало их все глубже.
Раненые стонали громче. У многих начался жар. Их раны, наспех перевязанные в лесу, воспалились, вокруг них расплывались нездоровые красные пятна. От них исходил сладковатый, тошнотворный запах гноя. Они понимали, что даже если дойдут, то, скорее всего, умрут от заражения. Но они шли. Шли, стиснув зубы.
Бывшие рабы, не привыкшие к таким переходам, падали. Их поднимали, тащили, поддерживали. Женщины плакали тихо, беззвучно, чтобы не тратить силы. Мужчины шли, опустив головы, их лица были серыми от усталости и безнадеги. Они были спасены из одного ада, лишь для того, чтобы, возможно, умереть в этом лесу от истощения.
Всеволод метался вдоль этой растянувшейся, стонущей колонны, как волк-вожак, пытающийся поднять свою ослабевшую стаю.
– Шевелитесь! Еще немного! Не спать! – кричал он, встряхивая за плечи тех, кто начинал отставать. – Думайте о тех, кто ждет в деревне! Думайте о князе! Он уже там! Он точит свой топор для ваших отцов и братьев!
Его слова подстегивали, как плеть. Люди находили в себе какие-то последние, скрытые резервы и ускоряли шаг. Но этого было мало.
К полудню, когда солнце уже начало свой путь к закату, они поняли, что проиграли. Старый Вепрь, который шел впереди, вернулся ко Всеволоду.
– Все, – сказал он, тяжело дыша. – Мы еще в половине дня пути от деревни. Мы не успеем. Даже если побежим, как лоси. А эти, – он кивнул на ковыляющую позади толпу, – эти и вовсе дойдут только к утру.
Надежда, даже самая призрачная, умерла. Теперь они просто шли. Шли навстречу своему позору. К своей проигранной ставке.
Мужики из его отряда мрачно переглядывались.
– Может, бросим их? – прохрипел один из стражников, кивая на рабов. – Сами добежим. Успеем еще.
– Молчать, – отрезал Всеволод, и его взгляд был таким, что стражник поперхнулся и отступил.
Бросить их. Мысль была соблазнительной. Логичной. Правильной с точки зрения выживания деревни. Но он не мог. Он не мог купить жизнь своих односельчан ценой предательства этих сотен измученных душ, которые поверили ему. Если он сделает это, он станет таким же, как князь. Таким же, как те разбойники. Считающим людей мусором, ресурсом.
Нет. Он проиграет эту игру. Но проиграет ее на своих условиях.
Он подошел к группе раненых, среди которых лежал Ярый, почти без сознания от горячки. Взял одного из них на плечи и понес.
– Так будет быстрее, – просто сказал он остальным.
И его люди, глядя на него, молча сделали то же самое. Они начали нести самых слабых. Не потому, что верили в успех. А потому, что их вожак так решил. И его безумная, несгибаемая воля стала их законом.
Они шли, зная, что уже опоздали. Зная, что в этот самый час князь, возможно, уже отдает приказ ломать ворота. И каждый их шаг в этом лесу был шагом навстречу неотвратимому концу.
А в это время у ворот деревни царил иной вид напряжения. Не изматывающая гонка, а холодное, предвкушающее, сладострастное ожидание.
Князь Боримир прибыл еще на рассвете. Не спеша. Вальяжно. Его дружина, отдохнувшая и сытая, снова окружила деревню плотным кольцом. Он не стал сразу отдавать приказы. Он решил насладиться моментом.
Он сидел на своем боевом коне, в полном доспехе, и смотрел на жалкий деревянный частокол. Он ждал. Ровно семь дней. Он сдержал свое слово, данное этому выскочке. Это было важно для его самолюбия. Он был не просто жестоким тираном, он был человеком слова. Пусть даже это слово вело к смерти сотен людей.
Время шло. Солнце поднималось все выше, начиная припекать. Дружинники лениво переговаривались, делали ставки, сколько продержатся ворота, и вслух, так, чтобы было слышно за стенами, обсуждали, кто какую бабу себе возьмет после штурма.
– Я ту, чернобровую, дочку мельника, себе заберу, – говорил один. – Давно на нее глаз положил.
– А я на жену старосты позарился, – гоготал другой. – Она хоть и в летах, но баба видная. Покажу старому хрычу, как надо с такими обращаться.
Эти разговоры, полные похоти и жестокости, были частью пытки. Они доносились до жителей, забаррикадировавшихся в домах, и леденили им кровь.
О проекте
О подписке
Другие проекты