Чем дальше они шли, тем сильнее становились запах и гул. Воздух пропитался жирным чадом, запахом нечистот, пота и какой-то сладковатой, тошнотворной вонью, которую Всеволод не сразу смог определить. Человеческий гул превратился из вибрации в воздухе в различимые звуки – пьяные крики, грубый хохот, лязг железа и далекие, едва слышные женские вопли, которые быстро обрывались.
Старый Вепрь остановил их жестом и, припав к земле, прислушивался несколько долгих, напряженных минут. Затем он указал направление, и они сменили тактику. Теперь они не шли, они ползли. На животе. Как змеи, как ящерицы, они медленно, сантиметр за сантиметром, продвигались сквозь густой подлесок, раздвигая руками папоротники и стараясь не задеть ни одной сухой ветки. Грязь набивалась под ногти, сырая земля холодила кожу сквозь рубахи.
Они подползли к краю естественного уступа – обрывистого склона, который скрывал большую, вытянутую низину. Склон был густо порос кустарником, что давало идеальное укрытие. Добравшись до самого края, они залегли, и Всеволод осторожно раздвинул ветви.
И то, что он увидел, заставило его замереть, забыв как дышать. Его сердце, до этого ровно и мощно стучавшее, на миг остановилось. Все его расчеты, все его планы, все его представления о "логове разбойников" рассыпались в прах.
Внизу, в огромной, выжженной в сердце леса поляне, раскинулся не лагерь. Не стоянка. И даже не большая деревня.
Это был город.
Настоящий, живой, дышащий город, построенный из дерева, грязи, насилия и страха.
Первое, что бросалось в глаза – частокол. Высокий, в два человеческих роста, из толстых, заостренных бревен, он окружал все поселение. По углам и над воротами стояли грубо сколоченные дозорные вышки, на которых виднелись темные фигуры часовых с луками. Это была не просто ограда, это была крепость. Серьезное фортификационное сооружение, способное выдержать настоящую осаду.
А внутри, за частоколом, кипела жизнь. Отвратительная, лихорадочная, похожая на жизнь в растревоженном муравейнике, полном червей и опарышей. Десятки срубов, добротных, бревенчатых изб, соседствовали с вросшими в землю убогими землянками. Из труб нескольких кузниц валил густой, черный дым. Были видны загоны, в которых мычал и блеял согнанный со всей округи скот. И повсюду, как мухи на падали, копошились люди. Сотни. Возможно, под тысячу.
Даже Всеволод, который был готов к многому, который представлял себе крупную, хорошо укрепленную базу, был ошеломлен. Его разум отказывался верить в увиденное. Это не была шайка разбойников, прячущаяся в лесу. Это была альтернативная, раковая цивилизация. Гнойный нарыв на теле земли, который вырос до чудовищных размеров. Он лежал на краю обрыва, глядя на этот город теней, и понимал, что он не просто заглянул в логово зверя.
Он заглянул в самую бездну. В бездну, которая равнодушно смотрела на него в ответ, и он понял, что его маленький отряд – лишь пылинка перед этим монстром. Просто мясо.
Они лежали в своем укрытии несколько часов, пока сумерки не сменились полной, непроглядной тьмой, а затем – бледным, болезненным рассветом. Они не смели пошевелиться, почти не дышали, превратившись в камни, в часть пейзажа. И все это время они смотрели, впитывая в себя жуткую, отвратительную жизнь этого места.
И чем дольше они смотрели, тем яснее становилось: это не просто сборище бандитов. Это был живой, уродливый, самодостаточный организм, работающий, как хорошо отлаженный механизм. Он дышал, питался, размножался и испражнялся насилием.
На рассвете главные ворота, огромные и неуклюжие, со скрипом отворились. Из них выехал отряд. Около сорока всадников, хорошо вооруженных, на сытых конях. Они не были похожи на вчерашний дозор. Это были элитные бойцы, хищники. Они выехали из крепости и растворились в лесу. Они пошли на охоту. На новую добычу.
А через пару часов в ворота ввалился другой отряд, вернувшийся с ночного грабежа. Они были потрепаны, но довольны. Они гнали перед собой десятка полтора связанных людей – плачущих женщин, избитых до полусмерти мужиков. И с ними – несколько коров и овец. Добычу тут же окружили, как стервятники. Скот погнали в загоны. Мужчин, наскоро осмотрев, пинками погнали в общую рабочую зону. А женщин… женщин, молодых и старых, отсортировали. Самых красивых и молодых, рыдающих, пытающихся вырваться, несколько крепких разбойников со смехом и похабными шутками потащили в длинный, приземистый барак, стоявший чуть на отшибе. Остальных, постарше, отправили на общую кухню или в прачечную.
Этот длинный барак, как поняли разведчики, был сердцем похоти этого города. Из него, даже днем, доносились пьяные крики, звуки ударов и женские вопли, которые быстро обрывались. Это был публичный дом и комната пыток одновременно. Каждая новая пленница, переступая его порог, переставала быть человеком. Она становилась вещью. Игрушкой для десятков грязных, пьяных, жестоких мужчин. Сколько их там было внутри, оставалось только догадываться. Сколько из них были еще живы – тоже.
Внутри крепости кипела работа. Это был настоящий конвейер рабства.
Группы пленников, подгоняемые кнутами и палками звероподобных надсмотрщиков, валили лес за пределами частокола, расширяя поляну. Другие, на своих плечах, таскали бревна, строя новые избы и укрепляя стены. На их спинах виднелись свежие и застарелые рубцы от плетей, на лицах было написано тупое, покорное отчаяние. Они работали молча, от рассвета до заката, получая за свой труд лишь похлебку из отрубей и новые побои.
В кузницах, где воздух дрожал от жара, тоже работали рабы. Под присмотром нескольких мастеров-разбойников они ковали оружие: грубые наконечники для стрел и копий, чинили мечи и топоры, делали цепи и кандалы. Этот город сам себя вооружал.
Повсюду были видны следы диких, бессмысленных вспышек жестокости. Двое разбойников повздорили из-за какой-то мелочи. Спор быстро перерос в драку. Один пырнул другого ножом. Никто даже не обратил внимания. Раненый, зажимая живот, отполз в сторону и остался лежать, истекая кровью. Труп, лежавший у стены со вчерашнего дня, просто оттащили за ноги к выгребной яме и сбросили туда, как мешок с мусором. Жизнь, даже жизнь "своих", здесь не стоила ничего.
Всеволод, Вепрь и Ярый лежали, глядя на этот муравейник. И они понимали, что перед ними не просто враг, которого можно победить в бою. Перед ними была система. Чудовищная, но работающая система, построенная на насилии, рабстве и страхе. И чтобы уничтожить ее, мало было просто убить разбойников. Нужно было сжечь дотла сам этот город. Вырезать этот гнойник из тела леса вместе с его корнями.
Наблюдая за жизнью разбойничьего города, Всеволод и его товарищи быстро поняли, что население этого ада делится на две неравные части: на хозяев и на рабов. На тех, кто владел кнутом, и на тех, чьи спины знали его прикосновение.
Обращение с рабами было лишено даже той показной заботы, с которой хозяин относится к своему рабочему скоту. Люди здесь были расходным материалом. Дешевым, возобновляемым ресурсом, который всегда можно пополнить новым набегом.
Они стали свидетелями одной короткой, но страшной сцены. Группа рабов тащила огромное бревно к строящейся стене. Один из них, седой, изможденный старик, споткнулся и упал. Бревно с грохотом рухнуло на землю. К нему тут же подскочил надсмотрщик – здоровенный, безбородый детина с лицом, обезображенным оспой. Он не стал кричать или поднимать старика. Он просто начал его бить. Ногами.
Тяжелый, подбитый железом сапог с глухим, мокрым стуком раз за разом опускался на лежащее тело. В грудь, в живот, в голову. Первые несколько ударов старик стонал. После пятого он перестал издавать звуки. Но надсмотрщик не останавливался. Он вошел в раж, его лицо исказилось от звериного удовольствия. Он бил, пока тело под его ногами не превратилось в бесформенную, кровоточащую массу. Потом он остановился, тяжело дыша, сплюнул на труп и рявкнул на остальных рабов:
– Чего встали, сукины дети?! Подняли бревно! А этого – в яму!
Двое других рабов, с такими же мертвыми, как у их убитого товарища, глазами, безропотно подхватили тело за руки и за ноги и потащили в сторону выгребной ямы. Остальные, напрягаясь до треска в костях, снова подняли тяжелое бревно. Конвейер не остановился ни на минуту.
Но самый показательный акт этого театра жестокости произошел ближе к полудню. С утренним отрядом привели новую партию пленников. Среди них была девушка, совсем юная, с длинной рыжей косой и горящими от ненависти и страха зелеными глазами. Когда ее, вместе с другими молодыми пленницами, потащили в сторону барака-борделя, она начала сопротивляться.
Она не кричала. Она дралась. Царапалась, кусалась, била ногами. Ей даже удалось вырваться и ударить одного из державших ее разбойников коленом в пах.
Это было ошибкой. Страшной, фатальной ошибкой.
Ее сопротивление вызвало не ярость, а веселье. На ее крики сбежались другие бандиты. Они с хохотом окружили ее. Ее быстро повалили на землю. Несколько человек держали ее за руки и за ноги, растянув, как шкуру для выделки. А их предводитель, тот самый, которого она ударила, расстегнул штаны.
– Ах ты, сучка норовистая? – прорычал он. – Поучить тебя уму-разуму? Мы тебя сейчас так проучим, что будешь сама на мужиков кидаться!
Ее не стали сразу насиловать. Они придумали кое-что похуже.
Ее, полуголую, вырывающуюся, привязали к «позорному столбу», стоявшему посреди главной площади. Затем с нее рывком сорвали остатки одежды, оставив абсолютно нагой на всеобщее обозрение.
Она стояла там, дрожа от холода, ужаса и унижения, пытаясь прикрыться руками, а вокруг собиралась толпа. Разбойники подходили, цокали языками, отпускали сальные, грязные шутки, тыкали в нее пальцами. Кто-то швырнул в нее огрызком. Это было публичное поругание. Уничтожение ее воли, ее личности, прежде чем уничтожить ее тело. Ее превращали в вещь на глазах у всех.
Всеволод лежал на краю обрыва и смотрел на это. Его рука с такой силой сжимала рукоять ножа, что костяшки побелели. Ярый, лежавший рядом, беззвучно плакал, кусая до крови свою здоровую руку, чтобы не закричать.
Именно тогда они осознали масштаб трагедии. Количество рабов в этом городе поражало. Их были сотни. Не десятки. Сотни сломленных, обесчещенных, лишенных воли людей, чья единственная судьба – работать до смерти, умереть от побоев или быть использованными до тех пор, пока их тела окончательно не сломаются. Они были согнаны со всей округи, из десятков таких же деревень, как их собственная. Это был ад на земле, созданный людьми для людей. И глядя на это, Всеволод понимал, что если они проиграют, его отец, его брат, его односельчане станут частью этого конвейера. А их женщины… их женщины пополнят длинный барак у стены.
Они возвращались под покровом глубокой ночи. Трое. Двигаясь, как призраки, они проскользнули обратно к своему укрытию в буреломе. Люди в лагере не спали. Они сидели в напряженном молчании, прислушиваясь к каждому звуку, и их сердца заколотились, когда они увидели три темные фигуры, выходящие из леса.
На лицах вернувшихся не было ни облегчения, ни торжества. Только маска крайней усталости и чего-то еще, более страшного. Их глаза были пустыми, как у людей, заглянувших в бездну и увидевших, как бездна смотрит в них.
Всеволод не стал разводить долгих разговоров. Он подозвал к себе командиров небольших групп – Добрыню, старого охотника Вепря, старшего из стражников Твердило. К ним, без приглашения, подошел и воевода Родион со своими людьми.
В полной темноте, тихим, лишенным всяких эмоций голосом, Всеволод начал рассказывать.
Он не кричал, не проклинал. Он просто излагал факты. Сухо, отстраненно, как будто читал чужой, страшный отчет. Он говорил о крепости с высоким частоколом и вышками. О сотнях разбойников. О кузницах, которые сами куют себе оружие. О загонах, полных краденого скота.
Потом его голос стал еще тише. Он рассказал о рабах. О конвейере, который превращает свободных людей в забитый, бесправный скот. Он рассказал про старика, которого забили ногами до смерти за то, что тот упал. Он рассказал про длинный барак, откуда доносились женские крики. Он рассказал про рыжую девушку, которую привязали к столбу и раздели донага на потеху пьяной толпе.
Когда он закончил, в лагере повисло тяжелое, гнетущее молчание. Его было слышно. Его можно было потрогать. Мужики, слушавшие его, опустили головы. Их первоначальный боевой задор, их надежда на быструю и славную победу испарились без следа. Их сменил холодный, липкий ужас осознания. Они шли в логово не просто стаи волков. Они шли в пасть к Кракену.
Даже видавший виды воевода Родион, который всю жизнь провел в походах и битвах, слушал этот бесстрастный рассказ, и его лицо мрачнело с каждой минутой. Морщины на его лбу стали глубже, а в глазах погас огонек циничного любопытства. Он отвернулся от костра, который они так и не разожгли, и долго молчал, глядя в темноту.
Затем он тихо, так, чтобы слышал только Всеволод, сказал:
– Я видел многое, парень…
Его голос был хриплым и усталым.
О проекте
О подписке
Другие проекты