– Я не полагаю, а опираюсь на факты, – четко пояснил он свою позицию.

– Святой человек, если бы Вы знали, что сегодня умрете, что бы сделали? – продолжал наседать незнакомец.

– Встретился бы с теми, кто мне дорог, – на автомате ответил Олег. Он начинал злиться: не по душе ему был этот странный разговор. Вроде ни о чем особенном не говорили, а вроде душу наизнанку вывернул.

– Вы знаете, что каждое число имеет магическое значение? Помните у Пушкина: «тройка, семерка, туз». Как думаете, Мир дуален, тривиален или многогранен?

– Вы все в одну кучу валите! – возмутился Олег. – Я уже ничего не понимаю! Дуальность – это двойственность, а тривиальность – банальность. Разве можно в данном случае употреблять эти слова вместе?

– Неужели вы полагаете, что все можете познать? Как же Дзело?

– Причем тут зеро? – в голове у Олега проступил образ рулетки.

– Ни одна душа на Земле не может знать все. Вот, например, сколько чашек сахару вы кладете в чай?

– Три, – на автомате ответил Олег, сам не понимая, почему продолжает разговаривать с этим типом.

– Приятного чаепития пожелал бы вам Льюис Кэрролл. Сахар в больших количествах, между прочим, вреден. Кстати, если считать от рождества Христова, сегодня день – тройка, а Ваше число по рождению – семь. По крайней мере, так говорится в учениях древних славян.

– Причем тут славяне? Я полагал, вы рассуждаете о числах и нумерологии.

– Но так у каждого народа, ну или, если хотите, Мира, числовое значение свое.

– Есть же то, что их объединяет?

– Устои, – речь незнакомца стала гораздо медленнее и глубже.

– Хоть в чем-то мы сходимся, – с облегчением сказал Олег. – У всего есть основа, смысл, логика. Так?

– Основа и логика – разные вещи, молодой человек. Не путайте сами себя и не подменяйте понятия.

– Ваша речь рассудительна и в то же время алогична.

– Для вас или для меня? – уточнил незнакомец.

– Естественно, для меня.

– Благодарю, – на секунду незнакомец смолк, потом спросил вновь. – С сосны упало семь шишек, сколько шишек осталось на дереве?

– Не знаю. – Олег, немного привыкший к каверзным вопросам, уловил смысл загадки.

– Вот и я говорю, все знать – невозможно, а потому перейдем к главному, к сути. Итак, для Вас осталось одно число.

– Вы говорите про туза? – вспомнив произведение Пушкина, уточнил Олег.

– Если говорить о тузе в рукаве, то да. – Речь незнакомца опять ускорилась. – Итак, ваш туз – девятка.

– Что означает это число у славян? – Олегу казалось, он обязательно должен спросить об этом.

– На этот вопрос, полагаю, вам лучше ответить самому.

– Где же я отыщу эту информацию? Нумерологией не увлекаюсь.

– Когда разомкнёте круг, и Дзело до поры испарится, познаете определенную суть вещей.

– Вы говорите загадками.

– Для непосвященного – да. Так какой срок вам отведен? – повторил незнакомец один из первых вопросов.

– Если, как вы говорите, во мне живет Бог, столько, сколько захочу. Все годы, что ни есть, мои.

– Вам не откажешь в здравомыслии, но многие, услышав это высказывание, сочли бы вас высокомерным.

– Чем дальше в лес, тем больше дров. – Олег устало потер лицо. Этот странный разговор вконец утомил его.

– Хоть в чем-то мы сходимся, – загадочно улыбнулся незнакомец, – Помните, Святой человек, лес, которому нет конца, никогда не кончится, – после этих слов голос незнакомца стих.

Когда Олег огляделся по сторонам, поблизости никого не оказалось. Улица, по которой он шел, по-прежнему была безлюдной. Минут пять молодой человек стоял не двигаясь. Он не мог понять, то ли он заснул на ходу, то ли его загипнотизировал ловкий умелец, то ли он просто-напросто встретил психа, сбежавшего из больницы.

Юрий Юрьевич Комов людей не любил, они раздражали его одним своим видом: одни слишком тонкие, другие слишком толстые, одни умные, другие – тупые, одни надоедливые, с другими и двух слов не свяжешь. Он уже убил пять человек и еще бы десяток-другой к праотцам отправил, да, как оказалось, вершить правосудие – нелегкое дело.

Для Юрия Юрьевича долгое время оставалась загадкой, почему его до сих пор не поймали. Он ломал над этим вопросом голову, но потом понял: то промысел Божий. Соседка по воскресеньям в церковь бегает и все кудахчет: «То промысел Божий, се промысел Божий». Вот он, Юрий, и уверовал, что его жизнь – тоже промысел Божий. Как иначе? Очищает он землю от всяких гадов, что чернят ее делами дурными. Он свое дело хорошо знает. Если же спросят, докажи, что поступки твои – промысел свыше, он объяснит, раз никто убитых им иродов не хватился, значит, поделом им, значит, никому они не нужны.

О покойнике либо хорошо, либо ничего. Ну, если он скотина последняя, что о нем хорошего скажешь. Тьфу! Думать противно. Некоторые идут на похороны и всё скулят: «Жаль человека, жаль». А что его жалеть? Жил, да помер. Дело великое. Пил, скотина, так, что лыка не вязал, а бабьё все за свое «жаль человека, жаль». За что его жаль? За то, что он тебя по полу за волосы тягал? За это, пожалуй, пожалеть можно: жена, не жена, тяжесть еще та. Женитьба, что хомут на шею. Одно хорошо, временами в бабах смысл есть. Попользовался, да что тряпку – в угол: знай свое место. А начнет выступать, двинешь разок, сразу тихой становится. Каждому в этом мире место определено.

Юрий развернул газетку, налил себе пива и достал пару отменных рыбин. Счищая чешую и потягивая холодное пиво, он не торопясь рассуждал.

Что мне их милицейское дело, следователи, прокуратура… Туфта одна. Ну, придушил я Петьку, и что? Тело нашли, судмедэкспертизу провели, а толку? Задушили парня – весь их вывод. Я и то больше об этом деле рассказать могу. Кричал он, как девица припадочная, красным сделался, как рак, извивался, как гад ползучий. Вспомню глаза его красные – дрожь берет. Противно. Пьяница, алкоголик запойный. Кто его ищет?

Жену его сначала пожалел. Думал, наконец, вздохнет баба от побоев. Так года не прошло, к ней на хату мужики чередой потянулись. Сорок семь бабе, а она как девица намалевалась и знай свое – подол дерет до пояса. Ну, пошел я к ней чайку попить, сыпанул, пока не видит, в стакан мышиной отравы, и дело с концом. А молва людская знай свое: «Отравилась с горя баба молодая!»

А старуха Прохорова? Сзади по башке хрястнул – и все. Ни удовольствия, ни зрелища. Петька хоть работки подкинул, а эта старая карга сразу копыта отбросила. И тут милиция со своим протоколом: «Хулиганы местные бедную старушку загубили». Где ж она бедная? Под кроватью в старом сундуке сотню держала, а сама на хлебе да воде жила, дура жадная.

Юрий со злостью откинул в сторону рыбью голову, потом заново наполнил стакан и продолжил. Настька Ухова, тоже хороша. Все думал, живет на деревне девка нормальная. И что? Она втайне от мужика своего к любовнику по понедельникам бегала. Ее, худышку, и утопить труда не составило: держал за плечи под водой, пока не испустила последний вздох. Пузыри полопались, и нет ее, девицы-паскуды. Ох, и куда мир катится? В милиции сказали: утопла по неосторожности, плавать, мол, не умела. Что правда, то правда. Хоть в чем-то я с этими блюстителями порядка согласен.

Про последнего и вспоминать не охота. Буду краток, как в отчете: сгорел в собственном дому по пьяни. Впрочем, так оно и было. Уточнять, кто пожар учинил, не стану. Не мое это дело. Положено милиции разбираться, вот пусть разбирается. Юрий Юрьевич неторопливо поднялся из-за стола, отряхнул одежду от рыбьей чешуи и вышел на улицу.

– Надежда, – окрикнул он жену, которая во дворе развешивала белье, – иди-ка в доме прибери. Насорил я там немного.

Николай Андреевич Тылов всю жизнь самозабвенно играл на трубе. Первого марта две тысячи тринадцатого года, готовясь к всемирному женскому дню, он пребывал в превосходном настроении. В новом костюме, который ему купила жена Анюта, он выглядел моложе своих лет.

– Если ты чересчур помолодеешь, у тебя не будет отбоя от поклонниц. – Жена, с которой он жил вот уже тридцать лет, заботливо оправила ворот рубашки.

– Что за глупости ты говоришь. – Он вспомнил фильм «Разные судьбы» и улыбнулся. – Я слишком хорошо знаю, что такой старый дурак, как я, никому кроме тебя не нужен. К тому же, я никогда не любил картину «Неравный брак». Есть в ней что-то отталкивающее, противное природе. Сильно не надейся, я от тебя никуда не денусь.

Анна Семеновна непроизвольно улыбнулась – муж всегда умел подбодрить ее. Она заботливо повязала галстук и помогла надеть пиджак.

– Ну вот, ты почти готов, – из тумбочки она вытащила запонки и протянула мужу. – Все ты со своими приметами. Их давно никто не носит.

– Во-первых, я – не никто, во-вторых, то самое давно – моя жизнь. Я прожил ее так, как хотел. Учитывая мой жизненный опыт, полагаю, я могу позволить себе небольшие, как выражается наша внучка, завихрения.

– Ох, ты, мои завихрения. – Анна Семеновна провела рукой по волнистым волосам мужа. – Иди мокрой расческой причешись. Хоть волос у тебя теперь редкий, а все равно в разные стороны топорщится.

– Я человек уникальный во всех отношениях. – Николай Андреевич поспешил в ванную.

– И скромный. – Анна Семеновна прошла за мужем. – Хоть раз на тебя по телевизору посмотрю.

– Я бы и сам не прочь на себя со стороны посмотреть, – признался тот, опрыскиваясь одеколоном. – Говорят, многие актеры свои картины не смотрят: не нравится им вид со стороны. Теперь узнаю, так ли это.

– Иди уже, а то опоздаешь. – Анна Семеновна приготовила пальто.

– Пожелай мне удачи. – Николай Андреевич повязал шарф и надел шляпу.

– Удачи, родной, – просто сказала Анна Семеновна и мягко улыбнулась.

Четвертого мая две тысячи шестнадцатого года в девять пятнадцать вечера рейсовый автобус Самара-Тольятти выехал по положенному маршруту. В салоне находилось семь совершенно непохожих друг на друга человек. Почему они оказались в одном автобусе, никто не знал. Не доезжая до Тольятти нескольких километров, на крутом повороте в Комсомольском районе, автобус притормозил: в этом опасном месте водитель всегда был аккуратен. В это время из-за поворота выехал КАМАЗ. Смоченный недавним дождем асфальт походил на черную реку. Заметив неторопливо выехавший из-за поворота автобус, водитель КАМАЗА сообразил, что его заносит. Он собрался и напрягся до предела, но было слишком поздно…

Мощный удар волной разнесся по окрестности. Автобус опрокинулся и с грозным лязгом пополз к обочине. От удара все стекла выбило. Металл, который в спокойном состоянии казался надежным и прочным, сжался, как послушные меха гармошки. Поврежденная электроника дала сбой, и вскоре свет в салоне погас. Сознание оглушенных людей померкло.

– Что у нас? – Фельдшер скорой помощи приготовился внести данные в документ.

– Двое погибших, четверо пострадавших и один мужчина, водитель, без видимых повреждений, но явно в шоковом состоянии.

Фельдшер оторвал взгляд от бумаг. Помощник пояснил:

– Уверяет всех, что сегодня девятое число, бормочет что-то про туз в рукаве и чаепитие из трех чашек сахару. Говорит, в автобусе столько Миров, сколько живых душ, а видов столько, сколько окон. В общем, несет полный бред.

– Может, он псих и у него весеннее обострение? – Фельдшер вернулся к записям.

– Не похож он на психа. Хоть несет околесицу, на вопросы отвечает логично и ведет себя адекватно.

– Бог с ним. Дай ему валерьянки и пусть отходит. У нас без него работы навалом.

Иришка очнулась в приемном покое на носилках. У нее болело все тело. Казалось, на нем живого места не было.

– Женщина, вы меня слышите? – надоедливо звучал голос неподалеку. – Вы Маркова Ирина Сергеевна?

Иришка утвердительно кивнула и трясущейся рукой схватилась за надоедливо гудящую голову: «Где я? Что происходит? Зачем эта девица все время меня о чем-то спрашивает?»

– Мы сейчас вас осмотрим и сделаем рентген. У вас сломаны рука, нога и два ребра. Надо уточнить, не пропустили ли мы чего, – так как пациентка не реагировала и по-прежнему смотрела в одну точку, медсестра наклонилась к ее уху. – Ирина Сергеевна, вы меня слышите?

– Не кричите, у меня голова раскалывается. – Иришка пыталась поправить волосы, которые мешали ей видеть помещение, но все было тщетно. Конечность не слушалась хозяйку.

Медсестра умело подхватила каталку и повезла пациентку в кабинет рентгенолога. Когда Иришка увидела высокий стол, ее пробила нервная дрожь: что-то в этой картине ей показалось знакомым. На стол перебираться самой ей не пришлось. Два мощных медбрата с помощью простыни быстро переместили ее на нужное место. Вошла женщина-рентгенолог.

– А-а-а-а! – застонала Иришка, когда та подвинула ее ногу. – Не перемещайте меня так резко, у меня все тело горит, как в аду!

– Женщина, потерпите чуть-чуть, я же должна снимок сделать. Срастется что неправильно, врачи будут виноваты? – Рентгенолог аккуратно переместила больную ногу, а у Иришки перед глазами поплыли темные круги.

– Боже, за что мне все это?! – запричитала пациентка.

– Раз стонете, значит, живы, а кости со временем срастутся, – попыталась успокоить ее медсестра.

– Вы хоть понимаете, как это больно? – возмущенно простонала Иришка и тут перед ее взором предстала четкая картинка прошлого. Она прикусила губу и отвернулась.

– Коля! Где мой Коля? – ничего не видя от охватившего ее ужаса, Анна Семеновна ворвалась в приемные покои и схватила за руку первого попавшегося врача. —Бога ради, скажите, где мой Коля?

– Мама, возьми себя в руки, еще ничего не ясно. – Дочка заботливо подхватила мать под руку.

– Ваш муж – Тылов Николай Андреевич? – спросила женщина-хирург.

– Да, – вытирая слезы, подтвердила Анна Семеновна. – Скажите, наконец, где он?

Женщина-хирург посмотрела сначала на мать, потом на дочь.

– Мне жаль, но ваш муж погиб.

Анна Семеновна застонала и странно обмякла. Женщины подхватили ее и усадили в ближайшее кресло.

– Света! – Хирург подозвала медсестру. – Принеси нашатырь, и, когда очнется, объясни все. Мне надо идти. – Она поспешно удалилась к другим пациентам.

Когда Анна Семеновна пришла в себя, медсестра ласково погладила ее по руке и тихо сказала:

– Я знаю, это вас вряд ли утешит, но он умер быстро. От шока у него произошла остановка сердца, а после ему уже не было больно.

Анна Семеновна сжала губы и уткнулась в плечо дочери. Та одной рукой гладила мать по голове, а другой вытирала бегущие без конца слезы.

– Мам, он всегда говорил, что прожил счастливую жизнь и, если бы у него был шанс что-то изменить, он оставил бы все, как есть.

На опознание Юрия Юрьевича Комова никто не пришел. Его искалеченное тело никому не было нужно. Похоронили его тихо, и спустя полгода о нем забыли даже соседи и жена. Могилка быстро затянулась травой, а вскоре к ней заросла и тропинка. Никто никогда о его существовании не вспоминал.

Михаил Романович легко отделался. Пьяным, как известно, везет. Он первым очнулся и сам вылез из покореженного автобуса.

– Етить твою! Как машину смяло. – Он сунул руку в карман, чтобы достать сигаретку и зажигалку, но их там не оказалось. Тогда старик осмотрелся по сторонам и, заметив водителя КАМАЗА, вызывающего скорую, побежал к нему. – Начальник, огоньку подкинь, – издали закричал он.

Водитель КАМАЗА поднял голову и схватился за сердце: по мокрой темной дороге к нему бежало странное худое существо в лохмотьях и крови. Глаза у него странно блестели, а рот криво скалился. Старик махал рукой и просил огоньку. Когда фигура приблизилась, водитель сообразил, что это живой человек. Он подхватил деда под руки, усадил в кабину и накрыл теплым пледом.

– Папаша, ты особо не двигайся. Сейчас скорая подъедет, тебя осмотрит, потом и покурим. Мне самому курить охота: голова трещит и тело ломит. Я ведь на нормальной скорости шел, а ее, паршивку, все равно занесло! – Мужчина с силой пнул колесо. – Посиди тут, я сбегаю, гляну, может, кому помощь нужна.

С ушибами, царапинами и ссадинами Михаил Романович попал в приемные покои. На следующий день к вечеру он уже сидел в своем сарае и пил водочку. С огурчиками, которые принес Митька, она была хороша.

Утром третьего дня Михаил Романович не проснулся. Похоронили старика быстро, а вот отпивали долго: месяца три. Местные алкаши в сарайчике усопшего устроили бар и по вечерам отводили там душу.

Сосед Митька временами приходит на могилку Михаила Романовича, садится на старый пень и поминает друга, как полагается, водочкой.

Светлана Владимировна Ветрова очнулась от странного звона в ушах. Та жуткая картина, которая предстала перед взором, впоследствии не давала ей покоя всю оставшуюся жизнь. От обильного запаха и вкуса крови женщину вырвало. Железный привкус на губах и вид искореженного металла слились воедино. Она попыталась высвободиться из жуткого плена, но что-то мешало ей двигаться. У нее на ногах лежало искалеченное тело страшного окровавленного мужика. Светлана Владимировна истошно завопила и попыталась высвободить ноги, но сил не хватало. К тому же руки все время скользили, словно их смазали маслом. Когда она поднесла их к лицу и поняла, что они в крови, то завопила больше прежнего и снова потеряла сознание.

Когда женщина очнулась, ничего не изменилось. Она по-прежнему лежала в луже крови в искореженном автобусе. Постепенно ей начало казаться, что этот кошмар никогда не кончится. Но вскоре замерцал странный свет, и она поняла – подъехала машина скорой помощи.

Светлана Владимировна отделалась сотрясением мозга и переломом двух ребер. Со временем физические травмы зажили, а вот психологическая – так и не прошла. С момента аварии Светлана Владимировна не переносила никакой транспорт, она везде ходила пешком.

Борис Леонидович Тихомиров долго не приходил в себя. Врачи уже боялись, что он не очнется. Но случилось чудо, и он открыл глаза. Находившиеся в это время в палате жена и молоденькая медсестра непроизвольно вскрикнули. Один глаз у Бориса Леонидовича вытек совсем, а другой походил на кровавое месиво. Также у него из-за перелома позвоночника отказали ноги. Всю оставшуюся жизнь он вынужден был полагаться на жену, которая до последней минуты о нем заботилась.