2

До Благовещенска Болохов добирался больше двух недель. Несмотря на то, что в стране полным ходом шло восстановление разрушенного Гражданской войной хозяйства, и сейчас, через десять с лишком лет после октябрьского переворота, государственная экономика продолжала давать сбои. Взять ту же железную дорогу, где до сей поры не могли навести порядок, который был при царском правлении. Раньше поезда ходили строго по расписанию, а теперь то у них с углём здесь напряжёнка, то рельсы от старости лопаются, то прогнившие шпалы нечем заменить. Вот и приходилось сутками стоять в тупиках в ожидании чуда. На станциях тоже не лучше. Ни кипятка тебе, как в прежние времена, ни буфетов с продуктом. Бывало, сунешься – и вернёшься ни с чем. Разве что у какой старушки вареной картошки, посыпанной жареным луком, перехватишь – на большее не рассчитывай. А что в вагонах творится! Вонь, грязь… Окна и те застеклить некому. Летом ещё ладно, а если ты поздней осенью отправился в путь или, допустим, в зимнюю стужу?.. Это уже даже вам не драма – трагедия! Сам Сталин недавно заявил, что железная дорога есть наше слабое место, о которое спотыкается вся наша экономика.

…Вот в таком выстуженном вагоне и отправился Болохов в конце января 1929 года встреч солнца к далёкому Амуру. До Урала ещё было терпимо, здесь климат мягче, а вот за хребтом резко похолодало – и закашлял народ. Тут бы согреться чем, а если нечем? Это хорошо тому, у кого водочка с собой была с сальцом – тут уже можно было перемочь всю эту недолгу, но большинство ведь ехали без припасов. Думали, в дороге чего урвут, тем же кипятком перебьются, а кипяток-то в дефиците оказался. Вот и страдали люди.

Среди этих страдальцев был и Болохов. Правда, кипяток, в отличие от других вагонов, в их спальном всё-таки имелся. Шустрые проводники, понимая, что народ здесь едет всё непростой, как могли, старались. У них даже сахарок с заваркой к кипяточку был припасён, а ещё «московские сухарики» в упаковке. И всё это подавалось на подносе. Порой на другом конце вагона было слышно, как звенят стаканы с ложечками в мельхиоровых подстаканниках, когда проводники разносили чай. И тепло становилось на душе от этого весёлого перезвона. Однако на одном чае да сухарях далеко, как говорится, не уедешь. Поэтому Болохову приходилось посещать вагон-ресторан. Благо деньги на это пока что имелись. Хотя, когда он уезжал, в финчасти его строго-настрого предупредили, чтобы он особо-то не барствовал. Дескать, время сейчас тяжёлое, поэтому экономь. А-то, мол, так мы весь командировочный лимит быстренько исчерпаем. Правда, пообещали, что в Харбине он получит от резидента немного инвалюты. Так сказать, на первый случай. А потом-де сам крутись.

Что и говорить, судьба нелегала всегда находится в его собственных руках. Надеяться тут особо не на кого. Так что зарабатывать на жизнь часто приходится самому. Взять ту же иностранную валюту. Откуда ей браться, если Советская Россия по-прежнему находится в экономической блокаде? В конце концов, не налётчиков же своих засылать за кордон, чтобы они грабили иностранные банки. Это до революции большевики не брезговали экспроприировать чужое добро, чтобы достать деньги на содержание своей организации, а теперь им нужен был цивилизованный имидж – только так можно было завоевать авторитет у заграницы. Вот и приходилось чекистам совмещать профессии. Одни, работая под прикрытием, становились журналистами, другие адвокатами или аптекарями, а кому-то, как, к примеру, приятелю Болохова Семёну Шпигельгласу, пришлось даже в Париже раками торговать. Казённые деньги не жалели лишь в том случае, когда нужно было кого-то завербовать или нанять человека, который за хорошее вознаграждение готов был выполнить любое поручение. А больше ни-ни…

…А на одной из станций, это когда они уже перевалили Урал, вагон-ресторан вдруг отцепили, сославшись на то, что у него вышла из строя колёсная пара. Тут же у всех, кто им пользовался, заурчали голодные кишки, и люди заныли от отчаянья. Болохову тоже стало грустно, и это несмотря на то, что к еде он относился, в общем-то, достаточно философски. Вроде того, что есть она – хорошо, нет – так и не пропадём. На этот раз его проняло. Чёрт бы их всех побрал! – думал он, возвращаясь со станции с пустыми руками. – И куда все подевалось? Ведь даже в Гражданскую буфеты на вокзалах работали, а тут консерву плохонькую негде купить. Неужто так сложно наладить торговлю? Днепрогэс вон мощную строим, самый большой в мире металлургический комбинат на Урале возводим у подножия горы Магнитной, а тут на станциях шаром покати – не смешно ли? А ведь ещё римляне говорили, что дорога – это жизнь. А какая то, к чёрту, жизнь, когда ни пожрать тебе, ни выпить. А холод-то, холод какой в вагоне! Как будто ледниковый период снова наступил.

Болохов был человеком бывалым, но и его раздражала, более того, выводила из себя вся эта неразбериха на железной дороге, весь этот неустрой и беспорядок. Люди уже начинают ко всему этому привыкать, но то, думает он, плохая привычка. Свинья ведь тоже привыкает к грязи, но люди ведь не свиньи. Не для того он с товарищами совершал эту революцию, чтобы им жилось хуже, чем при царе. А ведь покуда хуже. Отсюда разброд и шатания повсюду. Бурчит народ. Те, кто ещё вчера приветствовал революцию, перестают верить большевикам. А это трагедия. Из курса всемирной истории Болохов знал, что бывает, когда народ начинает разочаровываться в революции. Тогда, чтобы защитить её, вожди велят сечь недовольным головы. Это называется революционным террором, который не возникает сам по себе, а порождается объективными обстоятельства. Вот и партия Ленина все чаще начинает прибегать к силовым мерам, пытаясь заткнуть глотки тем, кто наносит вред революции. Болохов считает, что такие действия в данной ситуации можно оправдать – ведь они направлены на то, чтобы удержать в руках власть. Да, крови пролито уже много – одна Гражданская война чего стоит! – но без крови революций не бывает. Всегда найдутся те, кто захочет повернуть все вспять. Внутренние враги это одно, но ведь есть ещё враги внешние. Те-то думали: год-два и всё у большевиков закончится крахом, ан, нет, дышим, радуется Болохов. Даже в будущее смотрим. Вот и первый пятилетний план приняли, по которому уже второй месяц живёт вся страна. В общем, дела идут – только бы войны не было.

А ведь вожди говорят, что она неизбежна и что к ней нужно готовиться. Вон сколько военных заводов заложили по стране. В течение нескольких лет хотим провести полное обновление индустрии. Для этого даже самых лучших зарубежных специалистов приглашаем на заводы, чтобы те учили советскую молодёжь. А ведь именно на молодёжь сегодня вся ставка. Эти не знают, как там было раньше, живут настоящим. Им кажется, что раньше вообще ничего не было, что мировая история начинается именно с них. Смешно об этом слышать, однако позиция эта революционно разумна. Как там в песне?.. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…» Правильно, незачем оглядываться назад, надо жить будущим. А будущее это должно быть светлым. Но чтобы и впрямь у революции было будущее, её нужно защитить. И они, большевики, этим сейчас занимаются. Для этого партия мобилизовала все силы, призвав в ряды защитников революции лучших своих товарищей. Болохов один из них. У него большой опыт борьбы, и партия учла этот факт, когда предложила ему работу в органах ЧК. И вот он уже почти десять лет занимается тем, что борется с врагами революции. У него особый статус. Как у того Самсона, который по распоряжению Робеспьера и его соратников рубил головы противникам якобинской диктатуры. Правда, Болохову эшафот и гильотина не нужны – все его задания носят абсолютно секретный характер. Таких, как он, в их ведомстве называют «чистильщиками», которые тайно убирают врагов революции, стараясь при этом не оставлять никаких следов. Это обычно воинствующие фанатики, совершив политическое убийство, торопятся взять всю вину на себя, а партии такая реклама не нужна. Как говорится, сделал дело – и концы в воду.

…После Омска вообще стало ехать невмоготу. Ледяной ветер, не видя преграды, буквально врывался в разбитые окна вагона, выгоняя из него последнее тепло. Народ примолк в ощущении своей беспомощности. А если и подавал голос, то только затем, чтобы выплеснуть свою внутреннюю тревогу.

– Ой, помрём ведь, помрём! – причитала какая-то тётка за стенкой. Там на последней остановке хулиганы, выстрелив из рогатки, разбили окно, и люди страдали. – Ты б, мил человек, заткнул бы чем эту дыру, – обращается она, видимо, к соседу. – А то точно помрём!

– Стрелять всех этих бандитов надо! – в ответ звучит высокий мужской голос. – А то они жизни нам не дадут.

– У меня ребёночек уже простыл – слышите, как кашляет? Не дай бог, скарлатину какую подхватит, и что я тогда? – спрашивала молодая родительница, укачивая на руках годовалого пацана, который часто и надрывно кашлял и исходил рёвом.

– Да не верещите вы, ей-богу, – доедем! – пытался успокоить соседей низкий мужской голос. – А дыру я сейчас чем-нибудь закрою…

– Чёй-то они там так раскудахтались?.. – недовольно пробурчал со второй полки бородач, который назвался Фомой Бобровым. Тот не просыхал всю дорогу. Покончит с одной бутылкой – лезет за другой. Когда запасам пришёл конец, он стал выходить на остановках, где ему за три цены какие-то дошлые люди продавали из-под полы водку. Впрочем, он не брезговал и бражкой, а если был самогон, то был рад и ему. Главное, чтобы било в голову. Так легче переживать момент, а ещё быстрее время летит.

– Да окно там у них, кажется, разбили, – говорит Сандер.

Лешак, а так его про себя называл Александр, недовольно хмыкнул.

– Ну и что с того? У нас жизнь разбили – и ничего, а тут всего-то окно… Правильно я говорю, гражданин хороший? – оперев голову на локоть, глядит он сверху вниз на Болохова. Тот только поёжился и поглубже зарылся в своё чёрное цивильное пальто на ватине, которое накануне отъезда ему сшили по специальному заказу в ведомственной портняжной. Не в красноармейской же шинели ехать, да и не в кожанке, какие носил каждый второй его коллега, перепоясавшись солдатским ремнём.

– Это вы, может, доедете, дяденька, а мы нет, – снова звучит за стенкой плаксивый голос молодой мамаши. – Ой, чую, не довезу я сыночка… И что отцу его буду говорить?

– Нате вот моё пальто, – произнёс низкий голос. – Накройте им малыша.

– Ба! – изумилась за стенкой мамаша. – Ну а вы как же? Ведь вон как холодно.

– Ничего, я как-нибудь… Ты малыша береги.

Лешак, слышавший всё это, снова хмыкнул.

– Пусть скажет спасибо, что в купейном едет, а то бы вовсе впору было руки на себя наложить, – проговорил он.

– Вы это кому говорите, уважаемый? – не понял его скрипач.

Тот усмехнулся.

– Кому-кому!.. Кому надо, тому и говорю… – он на мгновение умолкает, чтобы подчеркнуть свою глубокомысленную сущность, а потом снова в купе звучит его куражливый голос: – Раньше только благородные люди разъезжали в спальных вагонах. Остальная муть ехала в плацкартных да общих. И правильно, всё должно в этой жизни соответствовать своему рангу. А то ведь бардак получается. Ну, посади сюда, допустим, сопливого деревенского мужика, который в своём хозяйстве-то навести порядок не может. И что будет? Грязь, те же сопли, да ещё дух зловонный… Или, к примеру, взять тебя, Абрашка, – обращается он к Сандеру, – и вот этого благородного господина в новом пальто. Он точно по рангу едет, потому что в нём дух чистоты и культуры живёт, а ты что? Ну, глянь на себя – разве ты достоин спального вагона?

Скрипач оскорблён.

– Я думаю, и вы далеко не благородных кровей! – покраснев от возмущения, заявляет он. – Но вы же едете… И вообще, сегодня у нас все равны! Свобода, равенство, братство – слышали о таком?

Леший вдруг начинает ржать, словно лошадь.

– О каком, братец, равенстве ты говоришь? – спрашивает он. – Ну а свобода… Где она? Тю-тю! А может, ты ещё скажешь, что мы братья друг другу? Нет, милай, это только лозунги ваши такие, а на самом деле ничего этого нет. Если бы это было, мы бы с тобой сидели сейчас дома, а не мёрзли здесь…

– Я, конечно, извиняюсь, но ты, сосед, не прав, – неожиданно подаёт свой голос генеральская тёща, которую, как выяснилось, звали тётей Полей. Она только что в очередной раз поела и теперь прилегла на нижнюю полку отдохнуть. – Вот взять моих детей. Кем бы они сейчас были, если бы не революция? А так в люди вышли. В доме вместе с правительством живут. Конечно, не всё ещё у нас так, как хотелось бы… Я рассказывала зятю, как живут наши сибиряки, как они перебиваются с кваса на воду да костерят власть, а он не верит. Не может, мол, такого быть, у нас все властью довольны, а я ему: а вот и не все!

– Конечно не все! – поддакнул ей скрипач. – Война давно кончилась, а люди по-прежнему стреляют друг в друга.

– Стреляют… – соглашается тётка. – У меня соседа в прошлый год ни за что убили. И ведь не бандиты какие – свои, государственные люди. Парень только словом нынешнюю власть уколол, а его и хлопнули. Взяли прямо из дома вечером и хлопнули.

– Кто хлопнул-то? – интересуется Фома.

– Сказала же, государственные люди… Из местного ЧК.

Бородач тяжело вздохнул.

– В городе, что ль, живёшь? – спрашивает тётку.

– Да, в ём, – отвечает та. – Иркутская я. Там всю жизнь и прожила-промаялась.

– А что маялась-то? – не понимает бородач.

Соседка фыркнула.

– Как что? Разве то раньше жизнь была? – спрашивает.

– Ну а сейчас лучше, что ль? – напрягается в своём порыве Фома. – Для простого человека ить и сейчас жизни нет. Кругом те же баре. Правда, раньше палкой били, а теперь всё к стенке норовят поставить.

Услышав это, Болохов нахмурился. Ему бы прекратить этот разговор, а он не может. Потому что его не поймут. И сразу начнут что-то подозревать. А ему это надо? В другой бы раз он не промолчал – выдал бы им по полной. Чтобы они никогда больше такого не говорили. Но сейчас об этом и думать нельзя было.

– Ну а ты говорила своему генералу про соседа? – спрашивает Фома тётку.

– Говорила, – отвечает та.

– А он что?

Тётка Поля вздохнула.

– Он-то?.. А ему по чину нельзя нашу жизнь критиковать. А так он всё понимает – он у нас умный. Однажды, правда, сказал: ЧК – это ещё не вся советская власть. Так что и на неё, если надо, управа найдётся.

Болохов побледнел. Что ж ты делаешь, глупая! – чуть было не сорвалось у него с языка. – Ты же зятя своего таким вот образом подводишь. Ишь, раскудахталась!.. Или не знаешь, в какое время живём? Вот возьмёт кто да донесёт на тебя – и всё, и поминай как звали. А заодно и детям твоим не поздоровится.

– А давайте не будем о политике… – пытается перевести он разговор на другую тему. – Лучше расскажи-ка, друг сердечный, о том, как там наш крестьянин готовится к посевной, – обращается он к Фоме. – Есть ли семена, как обстоят дела с техникой? «Фордзоны»-то небось пришли в село? Или у вас по-прежнему всё на лошадиной тяге? – выказывает он свои крестьянские познания. Однако лешак молчит. – Ну, что молчишь? Или сказать нечего?..

– Ну как же, скажу!.. – наконец откликнулся Фома. – Деревня без мужика осталась – тогда о чём может быть речь? Не будет никакого сева…

– Врёшь! – вдруг не выдержал Болохов. – Врёшь ты всё! Крестьянин – он вечен, потому никуда он не денется. И неважно, при каком строе он живёт. Он всё равно будет работать на земле. А ты?.. Нет, ты не мужик, ты… ты паникёр!

При этих словах у Фомы глаза чуть не вылезли из орбит.

– А ну повтори ещё раз!.. – грозно проговорил он, пытаясь слезть с полки. – Повтори, говорю тебе!

Болохов знал, что обычно за этим следует, поэтому решил каким-то образом успокоить Фому. Нет, не из-за страха получить от того бугая по морде, просто ему не нужен был шум. А вообще-то за себя он постоять мог. На курсах по подготовке оперативных работников ОГПУ им преподавали боевые приёмы борьбы, которые он неплохо освоил. Позже это ему не раз помогало, когда он был вынужден без оружия в руках защищать свою жизнь. А ведь не подумаешь. Весь его вид – и эта копна чуть вьющихся льняных волос, и это бледное продолговатое красивое лицо с чувственным ртом и ясной голубизной глаз – больше говорил о том, что перед вами этакий рафинированный интеллигентик. А то и молодой повеса, какие ещё недавно в поисках приключений дефилировали по Невскому и которым было чуждо всё грубое и недостойное их внутренним установкам. Однако, несмотря на свою внешность, это был матёрый и жёсткий в своих решениях боец революции.

– А что, если мы закажем чайку? – неожиданно предлагает он соседям. Не дождавшись ответа, он открыл дверь. – Сейчас я схожу к проводникам, спрошу, есть ли у них кипяток…

Пока он где-то гулял, Фома, пережив в душе обиду, вытянулся наверху и захрапел. И когда он через какое-то время проснулся, то его уже занимали совершенно другие мысли.