Цитаты из книги «Риф»

Но самое смешное – это совы, потому что они не собираются в стаи, группы или заговоры, они для этого слишком круты, видимо, поэтому собрание сов называется «парламент»; буквально a parliament of owls.

начал писать. 27 глав, по одной на каждого убитого. Хотел рассказать их истории. Не знаю почему. Думал, что это как-то, ну, спасет их от забвения, что ли. Что это будет какой-то важный урок – как минимум для меня самого. Поэтому и приехал – поднять архивы, собрать фактуру. – Он помолчал. – Но, знаете так бывает – ищешь одно, находишь другое. Как Шлиман со своей Троей.

В июне 62-го года в нескольких городах Союза повышение цен действительно бахнуло забастовками, это факт. Но ни слова о жертвах – ни в прессе, нигде. Ни комиссий по расследованию, ни судов. И даже больше – часть архивов за 62-й год зачищена, часть засекречена.

и, имена. Он тоже был среди демонстрантов. Был ранен в плечо, чудом выжил. Его забрали прямо из больницы и пнули по этапу как одного из зачинщиков. В тюрьме он превратил свое тело в мемориал, в памятник погибшим. И пока сидел свою восьмерку, был уверен, что как выйдет, – вернется в Сулим и установит на площади настоящий памятный камень. – Титов вздохнул. – Потом его освободили, и он взялся за дело: стал писать во все возможные инстанции и получал отказы, но чаще – угрозы. С мемориалом была проблема – оказалось, что официально 2 июня 62-го года в городе Сулим ничего не произошло; никакой демонстрации и тем более расстрела. А если ничего не было – то какой уж там памятник. – Титов пожал плечами. – Бюрократия.

. Изучаю татуировки. – Ничего себе. Это как?– Ну, как. Наколки, партаки, знаки на коже.– Это я поняла. А изучают их как? – Эммм, ну, как сказать. Татуировки – это ведь что? Знаковая система. Если знаешь, как читать знаки, можешь многое понять о людях, которые их создают. Я давно интересовался лагерными наколками, хотел написать о них. В 82-м году наконец выбил грант и разрешение, ну, и поехал, скажем так, «на гастроли». Искал бывших заключенных, опрашивал, срисовывал их наколки. У одного из них на груди слева была метка – 2.6.62. Он рассказал мне, как его отца и двух братьев убили во время разгона демонстрации на площади. И дал адрес еще одного бывшего зэка. У того тоже была наколка, связанная со вторым июня: прямо н

– Я антрополог. Изучаю татуировки. – Ничего себе. Это как? – Ну, как. Наколки, партаки, знаки на коже.

Она давно уже знала, что и Орех Иванович, и многие ее учителя из школы, – все так или иначе занимаются промыслом; не только отстрелом оленей, но и упаковкой, хранением и перепродажей пантов – в Швецию и Норвегию. Она прекрасно знала, что и ее мать – участник промысловой цепочки, что спиленные болгаркой с застреленных оленей рога свозят в морг, где фасуют и ненадолго оставляют в холодильных камерах, прежде чем отправить в Мурманск, – и дальше, через перекупщиков-контрабандистов, за границу; и каждое звено этой цепочки получает свою долю, на которую люди потом живут; для Киры это было нормой, она прекрасно знала, что ее игрушки, ее одежда, обувь, учебники и еда на столе – все это куплено вовсе не на зарплату матери, на государственную зарплату и выжить-то было нельзя, – все это куплено на деньги с промысла.

Есть такие люди, знаете, они в случае опасности отбрасывают прошлое и отращивают новое.

она души не чаяла в учениках, даже в троечниках, но, кажется, стыдилась проявлять нежность к собственным детям, словно боялась, что нежность их испортит и они вырастут слабыми и избалованными.

«Куда угодно, лишь бы подальше отсюда», – сказала она, когда прощались в аэропорту. «Отсюда» означало «от матери». После отъезда Леры стало совсем плохо. Таня вдруг поняла, что, пока они жили втроем, Лера, как громоотвод, принимала на себя всю тяжесть материнского воспитания. И после отъезда старшей мать переключилась на Таню.