Цитаты из книг автора «Алексей Поляринов»

А боятся почему? Собственно говоря, все на поверхности. Они могут сколько угодно по-тихому между собой насмехаться над суевериями, но никто не посмеет нарушить установленный сотню лет назад и давно укрепившийся ритуал. И даже больше – они знают, что им не дадут его нарушить, знают, что встретят сопротивление. Каждый думает: я, конечно, не верю во все это, но, похоже, все остальные верят, и для них это важно, поэтому мы просто будем и дальше делать то, что делаем. Потому что фольклор нашего университета гласит: пока стоит тополь, мы процветаем. И чем активнее мы поддерживаем тополь, тем сильнее верим в это утверждение.

Каждый год попечительский совет – в котором состою и я – выделяет деньги на проверку состояния тополя, замену тросов в случае необходимости и прочие мелочи. Это немалые деньги. Их можно потратить на более важные вещи – закупку книг, ремонт аудиторий, что угодно. Но мы тратим их на уход за тополем. Возможно, у кого-то из деканов и есть сомнения в целесообразности подобных трат, но они стараются эти сомнения не высказывать. Как ты думаешь, почему?

Прошло уже десять лет, Таня с тех пор успела окончить педагогический, который изначально рассматривала лишь как запасной вариант и подавала в него документы только чтобы успокоить мать; во ВГИК ее в итоге не взяли, забраковали на стадии творческого конкурса, и Таня, разочарованная в собственном таланте – точнее, убежденная матерью в том, что никакого

Вообще-то мать была доброй, но доброта ее распределялась неравномерно. Пять лет подряд ее признавали «Учителем года», она души не чаяла в учениках, даже в троечниках, но, кажется, стыдилась проявлять нежность к собственным детям, словно боялась, что нежность их испортит и они вырастут слабыми и избалованными. Ее жизненная философия напоминала причудливую смесь махрового социа

Боюсь, – потом задумался над чем-то. – Понимаете, в чем дело. Любой, кто в Союзе начинает работать с памятью, первым делом сталкивается с сопротивлением. Вот прихожу я в архив и рассказываю заведующему, что расследую расстрел рабочей демонстрации 62-го года, «27 погибших», – говорю. А он мне что? Двадцать семь, говорит, это слишком много. Не могло быть так много. А я и спрашиваю: а сколько, по-вашему, было? У вас есть какие-то бумаги на эту тему? Качает головой, нет, мол, но продолжает настаивать, что цифры явно завышены. А я опять спрашиваю: то есть все же тот факт, что расстрел был, вы признаете? А он тут же: я этого не говорил, прост

Она все чаще вспоминала случаи, когда он срывался и кричал на нее; у него бывали «сумрачные дни» – он становился груб и раздражителен, мог повысить голос или схватить за плечо, а то и за горло, оставить синяк; как метеочувствительные люди зависят от погоды, так Ли была зависима от его настроения

я подумала: ну наконец-то мой шанс поквитаться. А теперь я возвращаюсь домой и понимаю, что все это не важно. На самом деле ведь никакого возмездия не существует, это выдумка из фильмов и книг.

Расследование Ольги – особенно видео с регистратора – произвело фурор, его распространяли в социальных сетях с комментариями в стиле «Это что за славянское фэнтези?» или «Мама дорогая, это Подмосковье?»

Все в себе носишь, все в себе. Ты всю жизнь прожила в состоянии сжатой пружины, и нас с Лерой пыталась также сжать по своему образу и подобию.

Что тебе плевать, что у меня за душой, главное, чтобы я была такой, как тебе надо, чтобы я была похожа на тебя. А потом… потом я поняла, что нет – на самом деле ты не жестокая и не злая. Ты глухая. Ты не слышишь, когда мне больно. И я даже не знаю, что хуже – глухота или злоба. Ведь ты не только глухая, ты еще и немая. Ты никогда не говоришь о том, что для важно, ты вечно прячешься – за народной мудростью,