Глава третья. Тигги

Не все птенцы способны вернуться в гнездо. Это зависит от множества причин: не научились летать, не способны отыскать обратную дорогу, попали в пасть к лисе.

Я хочу, чтобы мой птенец вернулся. Чтобы она парила высоко-высоко, там, где её не достанет ни один хищник. И, конечно же, вернулась назад. В родной дом.

Всегда. При любых обстоятельствах. Даже если меня не будет рядом.

Даже когда меня не станет.

И поэтому Морхельнкригер учит её. Теперь. Хотя неделю назад не желал подпускать Элфи к Илу.

Я понял, что время вышло. И события вокруг меня слишком закручиваются, я перестаю контролировать их с тех пор, как мы с «Соломенными плащами» нашли Оделию. Девочке следует научиться всему прежде, чем станет слишком поздно.

Птенец должен уметь улетать и возвращаться в гнездо. Всегда возвращаться.

Как все в моей семье.

Она готова, и пройдёт путь до ближайшего андерита. Так, как когда-то пришлось сделать мне, несмотря на страх и неуверенность. И многим другим моим предкам.

И даже не буду говорить вам, как бы мне хотелось остаться, дождаться её здесь, среди крапивного поля, ведущего к мёртвому улью.

Очень хотелось.

Но я заставлял себя не думать об этом, идти, не оборачиваться.

Уверен, с ней всё будет хорошо. Кровь Элфи гораздо сильнее и ярче моей. Она очень заметна. Не для людей. И полагаю даже не для Светозарных. Но некоторые существа Ила чувствуют её, отступают в сторону, памятуя о прошлом. Именно так случилось с отсутствием присутствия.

Обо всём этом я думал, пережидая грозу.

Она, возможно, та самая, которую мы видели с Элфи возле дома Морхельнкригера, пришла из глубины Ила, догнав меня на следующий день, после того, как я вернулся через портал. И теперь нещадно поливала мир дождём.

Грозы в Иле опасны. Они всегда приходят со стороны Гнезда: лиловыми и фиолетовыми плотными тучами, полностью закрывающими месяц, гася его свет и погружая окружающую действительность в непроглядный чернильный мрак.

Хоть что-то можно различить лишь в моменты вспышек молний, или же если ты додумался захватить с собой свежую каштановую лампу. Но огонёк в ненастье привлечёт слишком уж прожорливых мотыльков. Так что в такое время лучше всего затаиться, переждать, загодя найдя подходящее убежище.

Я знал такое.

За полем кипящих луж, жёлто-охряных, едких, способных разъесть плоть за несколько минут, высилась поросшая зелёным лишайником, витая раковина моллюска, создания Осеннего Костра. Одного из тех, что ползает на шести руках по бескрайним алым равнинам и молится, глядя на розовый месяц, напевая бесконечное «ром-ром-ром».

Не знаю, как это существо оказалось так далеко от мест, где жили его собратья, но когда-то это случилось, и оно погибло здесь, навсегда оставшись на краю ало-бордового подлеска.

Обитателя раковины, вывалившегося из своего дома, давно обглодали местные жители, оставив лишь разрозненные кости, разбросанные среди сухой пряной травы. Череп, большущий, продолговатый, успевший врасти в землю, с кусками высохшей чёрной плоти на затылке и скулах, смотрел в быстро тускнеющее небо, распахнув челюсть то ли в немом крике, то ли в плаче. На нём всё ещё оставались фрагменты длинных, вьющихся золотистых кудрей.

Эти волосы, на фоне смерти, казались прекрасными нитями, отлитыми из драгоценного металла.

Проход в витую раковину напоминал пещеру. Тёмную и не сказать, чтобы уютную или выглядящую безопасной для большинства людей, плохо понимающих Ил. Но я знал, что обычно жители нынешних мест стараются держаться от пустых раковин детей Осеннего Костра подальше. Не все, конечно, но большинство, ибо существа этого мира очень быстро начинают срастаться с розовым перламутром, выстилающим внутренние коридоры.

Я, чуть пригнувшись, чтобы не задеть «козырёк», вошёл туда с первыми каплями дождя, обнажив Вампира и держа в другой руке маленький фонарь с каштановой свечой.

Здесь слабо пахло, как пахнет из раковины вываренного рапана. Неприятно, но терпимо.

Бывший хозяин этого дома размерами гораздо больше человека и размещался внутри с большим комфортом. Так что я не ощущал никакого стеснения, даже отойдя от преддверия на десяток футов, туда, где спираль раковины начинала закручиваться, скрывая от моих глаз дальнейшее пространство. Мне совершенно не было любопытно залезать дальше – там ничего интересного, всего лишь несколько всё более сужающихся изгибов складчатых стен бледно-розового перламутра, с ячейками керамических сот на потолке, отверстий дыхательных сопл и окаменевшей нервной системы странного создания.

Эта раковина не единственная в Иле. Моллюски дохнут, как и всё живое и даже условно-живое. Однажды с Рейном мы уже ночевали в подобном месте, так что мне было вполне привычно поступить именно так.

Я достал из поясной сумки щепотку сухих лепестков люпинов, засыпал путь, если кто-то, вроде седьмой дочери, всё же скрывается в глубине. Затем, тратя уже остатки, насыпал у входа. Опять же, не всех подобное остановит, но хотя бы можно быть уверенным, что поутру, проснувшись, не обнаружишь какую-нибудь драную совами тварь размером с комнатную собачку, присосавшуюся к твоей голени, вытягивающую последние капли крови.

Когда я закончил, из-за пришедших туч окончательно стемнело и на мир, под рокот грозы, обрушились тугие струи ливня. Он шумел, бил по раковине, словно по жестяной крыше, тысячами маленьких барабанных палочек.

Я расстелил плащ, сел на него, положил Вампира рядом, зарядил пистолет вместо ружья, которое оставил Элфи. Затем погасил фонарь, закрыв стальные шторки, и каштановая свеча сперва потускнела, а затем и вовсе затухла, уснув.

Глубокий мрак, что внутри, что снаружи. С той лишь разницей, здесь я хотя бы не вымокну до нитки за неполную минуту.

Сверкнула чудовищная молния и раковина, отзываясь, полыхнула внутренним светом: лиловые сияющие ящерки хаотичным фронтом поползли по перламутру в разные стороны, и я поспешно закрыл глаза.

Ваш покорный слуга хоть и устойчив к такому, но мигрень всё равно будет обеспечена, если стану встречать каждую предвестницу грома.

Моллюск давно мёртв, но его дом до сих пор отзывается на грозы, сверкая при вспышках молний на целую лигу и сводя с ума всех нестойких. Как-то, по счастью издали, я увидел два десятка этих созданий, отзывающихся болезненно-лиловым на каждый гнев неба. Моллюски пели песнь, приветствуя ненастье, их панцири пульсировали, словно только что вспыхнувшие звёзды из моих редких кошмаров.

И так случалось при каждой молнии.

Рейн говорил, что непогода для этих тварей – лучшее время для охоты. Все, кто видят их вспышки, замирают достаточно надолго, чтобы гадина подползла поближе и закусила ими.

Владелец раковины уже никем не закусит, скорее уж его сожрали более везучие хищники, но его дом, даже заросший лишайником, укоренившийся в земле, до сих пор служит мертвецу, пытаясь ослепить любого, находящегося в округе.

Вот такое вот «ром-ром-ром».

Я на удивление хорошо выспался и Ил меня не беспокоил, словно мне посчастливилось провести ночь где-то у алтаря Рут. Никто не покушался на мою плоть и разум, никто не шастал в округе, скорбно постанывая, что никак не может дотянуться до моей прекрасной персоны.

Гроза распугала всех хищников и, пройдя надо мной, врезалась в хребет Враньего кряжа, застряла в нём, излила злобу и к «утру» иссякла, вновь явив этому странному, многогранному миру, розовый месяц.

Я, кляня про себя затёкшую шею, видя, как от выхода льётся тусклый свет, выпил немного воды, достав из сумки сухарь и чёрствое вяленое мясо. Почти всю еду оставил Элфи, мне же, если растянуть, хватит до ближайшего андерита.

Снаружи был туман. Бледный, уже ослабевший. В лицо дохнуло утренней «свежестью». После дождя через эту местность протянулся «язык» холода, подобное в Иле встречается, так что трава вокруг стала белёсой, не успевшие впитаться в землю лужи покрылись тоненькой корочкой льда, а капли на ветвях кустарников только-только начали оттаивать.

Скажем так… свежо и влажно, впрочем, в этой области Ила редко бывает жара, не то что в глубине, среди джунглей.

Возле самого входа в убежище, возился морг. Точнее… возилась. Самка, судя по ярко-фиолетовым полоскам на раздутом сегментированном теле, удерживаемом над землёй тремя парами острых, точно спицы, ног, покрытых фиолетовым ворсом. Цветы, растущие на её спине – три похожих на кактусы «колбаски» – вот-вот готовы были раскрыть бутоны.

Морг была занята тем, что срезала с черепа моллюска оставшиеся золотые кудри.

Я кашлянул, обозначая своё присутствие, и та всем телом развернулась, перебирая острыми ногами, уставилась на меня выступающими шишками сетчатых глаз.

Морги опасны, но только в начале зимы, когда у них начинается гон, им сносит крышу и они готовы бросаться на всё, что шевелится, не важно, какого оно размера. В остальных случаях эти создания достаточно… скажем так, адекватны.

Она помедлила несколько секунд, покачиваясь на ногах, между прочим, острых, точно штыки.

Ближайший к голове бутон задрожал, начал раскрываться, лепесток за лепестком. Нежно-лилового цвета, заканчивающиеся маленькой полупрозрачной капелькой липкой росы. Аромат, донесшийся до моих ноздрей, оказался мускусным, тяжёлым и неприятным.

На лимонно-жёлтой сердцевине крупного цветка сидело нечто серое, похожее на лягушку, с той лишь разницей, что лицо у этой лягушки походило на личико уродливого человечка.

Оно сказало, и слова раздались у меня в голове:

– Моя находка. Я первая нашла.

Я совершенно не претендовал на сие крайне сомнительное сокровище. Но в Иле, при встрече с существами разумными, во время внезапных торгов непонятно за что, не следует сразу сдавать назад. Если это посчитают слабостью, закончиться всё может крайне неудачно.

Можно и пальцев на руках не досчитаться.

Так что я промолчал. Лягушка на цветке прищурилась, спросила с вызовом:

– Будем драться?!

– А ты хочешь?

Морг крупная, размером с волкодава, удар её лап быстр и опасен, а в этой живёт целых три цветка с хозяевами-личностями, которые прекрасно и слаженно могут управлять общим телом.

– Хочу решить миром, – весь гонор с неё как дождем смыло. – Зачем тебе волосы, чужак? Я сделаю пряжу, сотку занавески. Красивые. Золотые. Отнесу в нору.

– Ну, раз золотые, то забирай.

Лягушка с некоторым сомнением кивнула, протянула лапу, коснувшись лепестка, сняла с него росинку, всосала в себя.

– Заплачу новостями. Не хочу быть должна, – голос у неё стал низкий и довольный.

– Будь добра.

– Три дня назад, у высохших сосен, рухнул берег оврага. Там пряталась могила вашего колдуна. Из гроба высыпалось несколько рун. Седьмые дочери съели мёртвого, но руны никому не нужны. Это в часе пути, на месяц.

– Мне ни к чему руны. Скажи что-нибудь ещё.

Лепестки цветка начали медленно закрываться.

– Возле озера, среди алого, уже с неделю бродит волк. Тебе стоит быть осторожнее.

Полагаю, она о бересклете и отсутствии присутствия. Очень любезно с её стороны предупредить меня.

– Я знаю о нём. Скажи что-то полезное.

– За тобой по пятам идёт седьмая дочь, – бутон закрылся, морг отвернулась, потеряв ко мне интерес.

Седьмая дочь.

Я возненавидел эту породу с первой встречи, когда Рейн привёл меня в Ил. Гнусные, отвратительные, заискивающие, злобные и мстительные создания. Слишком слабые, чтобы вступать в прямое противостояние с человеком, но способные дождаться выгодного момента, чтобы сделать какую-нибудь гадость.

Их осторожные опасливые движения, заискивающие взгляды, мерзкое хихиканье – всё вызывало во мне бесконечное отторжение. Седьмые дочери, как тараканы – вездесущи, мерзки и от них хочется избавить этот мир.

За прошедшие годы, как вы понимаете, моё отношение к ним ничуть не улучшилось, а после событий в Шестнадцатом андерите и рассказа Фрок о них, ухудшилось в разы. И новость о том, что где-то в округе рыскает мелкая гнусь, нисколько не подняла мне настроение.

Что она высматривает? Ожидает, когда я где-нибудь потеряю «маленький аппетитный не нужный мне кусочек себя», как любят шептать эти человекоподобные проворные твари? Или следит за мной ради чьих-нибудь интересов?

Последнее, признаюсь честно, нервировало.

Я, пусть и невольно, ввязался в игры Светозарных и, возможно, после гибели Кровохлёба или Медоуса, один из них, не дай Сытый Птах, но обратил на меня внимание.

Как и почему про меня узнали – вопрос другой.

Морг заразила вашего покорного слугу проклятущей паранойей и теперь мне чудилось, что за мной крадётся неуловимая драная совами тень. Она мерещилась мне в густых зарослях бересклета, за серо-синими камнями в русле пересохшего ручья, под ветками больных сосен с длинными желтоватыми иглами, покрытыми восковым налётом дыхания Ила. Любой шорох или шевеление листвы я воспринимал как присутствие седьмой дочери, и курок на пистолете был взведён.

Честное слово, замечу её – выстрелю.

Но если она и была где-то рядом, то прекрасно скрывалась. Дери её совы и всех её шестерых сестёр, если конечно они существуют.

Впрочем, моя настороженность сыграла мне на руку, ибо я был готов к неприятностям, а они, как вы понимаете, в Иле только и ждут того, чтобы свалиться вам на голову, точно голодная сова на беспечную мышь.

Было всё также холодно, облачка пара, вырывавшиеся изо рта, сносил стылый ветер. Это случилось, когда он изменил направление, на старом пожарище, где в пламени, пожравшем смолистые кустарники, погибли живущие здесь создания. Теперь от них остались лишь тонкие прутики обгоревших чёрных косточек и оплавленные кляксы оловянных украшений.

Среди чёрной, отсыревшей за время грозы земли, пачкавшей мои сапоги дегтярной грязью; обугленных древесных стволов, поваленных в совершенно хаотическом порядке, словно здесь швырялись бочками с порошком солнцесветов, висела тяжёлая тишина.

Тварь, которую какие-то умники назвали отсутствием присутствия, выползла на пепелище с неспешным «изяществом» объевшейся коровы, не сводя с меня совершенно недружелюбного взгляда.

В тот раз, у озера, он не решился, отступил по только ему понятной причине, но не забыл. И вот, дождавшись меня, решил поквитаться поди пойми совы за что.

Бежать не имело смысла. Пускай он и размером с ту самую гипотетическую корову, но, когда надо, двигается быстро. К тому же не догонит сам – догонит его странная магия. А от неё точно не спрячешься.

Выяснять, чего он желает, тоже не было необходимости. Уж точно не приходилось ждать приглашения на весёлую пирушку в его логово, свитое из нитей речного песка и бусин мутного кварца.

Я выстрелил, целясь в торс, торчащий из покрытого бронёй корпуса, попал чуть выше ключицы, но это его совершенно не остановило, пусть бледное аристократическое лицо исказилось от боли. Он пёр на меня с неотвратимостью катящегося с горы булыжника, удерживая в руке короткий треугольный клинок, выкованный из бордового металла.

Простите, любезные мои, что я вновь использую для сравнения корову, но зато вы представите на её примере разницу в наших размерах, весе и возможности потоптать друг друга. Как вы понимаете, перевес отнюдь не в мою пользу.

Мой знакомый – Капитан, отличается завидным хладнокровием и мастерством. Он бы легко успел перезарядить пистолет, когда на него несётся разъярённая туша. Меня же Рут Одноликая подобными талантами не наградила, решив, что мне достаточно природной красоты, острого ума и легендарной скромности. Так что встретил я отсутствие присутствия обнажённым Вампиром.

Противник, наступив на обугленный ствол, сломал его, точно хлипкую спичку. С треском. Его обманчиво-тонкая рука пришла в движение, в воздухе сверкнуло.

Я даже не стал парировать саблей, понимал, сколь силён подобный удар – проломит мой блок клинком и такой натиск точно сломает мне руку. Отшагнул назад и в сторону, пропуская бронированную тушу мимо.

Я не стал атаковать. Лупить по его бронированным щиткам – занятие лишь для тех, кто желает затупить саблю.

Отсутствие присутствия извернулся торсом, выгнулся назад, попытался достать меня тычком ножа и тут же дёрнул «крупом», желая сбить с ног, раздробить рёбра. У него почти получилось. Я почувствовал ветер на лице, когда враг крутанулся, разворачиваясь в мою сторону.

Рубанул воздух, активируя свойство оружия, и из «разреза» реальности потекла бледно-жёлтая дымка. Подловить его не смог, он оказался гораздо умнее некоторых двуногих, что попадали в ядовитое облако – шарахнулся влево, сломав ещё один древесный ствол, похожий на обгоревший карандаш.

Теперь между мной и им был быстро исчезавший на ветру токсичный туман. Я счёл, что у меня есть пара десятков секунд передышки, но не тут-то было – над головой отсутствия присутствия стала формироваться грозовая туча.

– Дери меня совы! – выругался я. Петляя, кинулся прочь.

И… мир сошёл с ума.

Вокруг меня, вертикально вверх, начали взмывать лепестки мокрого пепла, песчинки, мелкие камешки, обгоревшие веточки, угольки. Они поднимались на уровень моих глаз и оставались висеть, медленно вращаясь.

За мелкими объектами ринулись крупные – камни, ветки, кости погибших здесь в пожаре. Затем валуны, обгоревшие стволы и… ваш покорный слуга.

Моё тело в зоне ударившей магии потеряло всякое представление о весе, как и все предметы вокруг. Я дёрнулся, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но совы дери, вокруг не было ни одного надёжно закреплённого объекта, чтобы Раус Люнгенкраут не улетел к Сытому Птаху, на луну.

В итоге всё закончилось тем, что я остался висеть, болтаясь вниз головой и дрыгая ногами в воздухе, в безуспешной попытке перевернуться в нормальное положение. Давно я не чувствовал себя столь глупо и нелепо.

Бледно-синие губы моего врага растянулись в довольной улыбке. Ну, что же. Он вправе радоваться, поймал меня, как глупую жирную нелетающую птицу и теперь считает, что может делать со мной всё, что его душе приглянется.

Он спрятал кинжал, прижал рукой кровоточащую рану над ключицей, оставленную моей пулей. Для него я был отличной целью, и нимб, формирующийся у него над головой, не предвещал ничего хорошего.

Я помянул павлинов и, когда в меня ударил короткий свинцовый луч заклинания, выставил перед собой Вампира, закрываясь саблей, точно щитом. От удара, последовавшего за этим, у меня клацнули зубы, глаза залило алым светом, местность смазалась, закрутилась безумной каруселью.

Меня кидануло через голову, я выпустил из ослабевшей руки саблю, улетевшую в неизвестном направлении, а после появился вес, и земля немилосердно приняла меня к себе обратно, выбив дух, словно отец у непослушного, пытавшегося сбежать из дома сына.

Я, признаюсь вам, соображал с некоторой толикой усилия. Мысль, что отсутствие присутствия сейчас подбирается поближе, чтобы вспороть мне живот, крутилась… где-то. Основную часть моего разума занимал вопрос: каких сов случилось?!

Это точно не магия охотящейся на меня твари, иначе я бы уже был мёртв.

Я, забыв о боли от удара об землю, встал на четвереньки, ощущая, как сырым пеплом пачкаются руки, пополз, озираясь по сторонам. Вампир лежал в добрых десяти футах от меня. Самая желанная цель, на данный момент. Я ринулся к ней, с трудом встав на ноги, и пусть меня пошатывало, но добрался, схватил её и уже потом развернулся, выискивая врага.

Его нахождение указывал… клевер.