Глава вторая. Грибной рыцарь

Здесь пахло так, как пахнут пальцы, если перед этим взять мокрое ржавое железо. Металл щекотал ноздри, забивал даже вечный аромат Ила, гасил его. Вокруг нас, едва касаемое ветром, волновалось пшеничное поле.

Пшеница вся в этой ржавчине, тёмно-рыжая, с краснотой, местами даже бурая, больная, выглядела совершенно недружелюбной – волосинки, покрывающие колосья, точно острые иглы, того и гляди пронзят ладонь.

– Так странно, – Элфи смотрела на янтарно-ржавые зёрна, на высверки в их глубине, когда они ловили свет розового месяца. – Хлеб из неё будет ядовит.

Она не спрашивала. Чувствовала и не ошибалась.

– Но кое-кто сожрёт её с удовольствием, – я на четверть вытащил Вампира из ножен, срезал один из колосков, не обратив внимания на металлический скрип, словно рубил проволоку. – Наша недобрая знакомая будет счастлива маленькому подарку.

– Надеюсь, она не сбежит, пока нас нет.

– Я рассыпал три мешка соли и разбросал целый ворох люпинов. О ней не беспокойся.

Хорошо, если сейчас я выгляжу совершенно уверенным в себе человеком. Потому что Личинка тварь хитрая и злодейских мыслей в её голове хватит на целую тюрьму, набитую самыми жестокими преступниками. Если она найдёт хотя бы малейшую лазейку, чтобы сбежать, то обязательно ею воспользуется.

Впереди, в центре пшеничного поля, возвышалась церковь Рут с выбитыми стрельчатыми окнами и покрытым ржавчиной ребристым шпилем, пытавшимся то ли пронзить небо, то ли поймать одну из молний, которые сейчас далёкими зарницами мерцали на горизонте, среди закручивающихся спиралью грязно-розовых туч.

Приближалась гроза, стихия, которая в Иле не приносила путнику ничего хорошего.

Тропинка через поле, к церкви, была не то что бы ровной и не то что бы явной. Но идти всё равно было проще, чем если бы мы топтали больную пшеницу. Спелые колосья клонились к нам, царапали одежду жёсткими волосками и чешуйками.

Здание постепенно росло в размерах, хотя шагать к нему было ещё минут пятнадцать. Пшеничное поле занимало целую широкую долину, со старыми развалинами забытого всеми города, погибшего во время войны Светозарных.

– Она выглядит зловеще, – прошептала Элфи, и сама того не заметила, как по детской привычке, вложила свою ладонь в мою. – Кто её построил так далеко от Шельфа?

– Храбрые люди. В эпоху попытки освоения Ила. Обычно постройки, оставшиеся с тех времён, опасны, их лучше обходить стороной, но здесь всё иначе. В долину можно прийти только по личному приглашению, если ответят на зов свистка, а потому существа Ила сюда никогда не добираются. Ни один не имеет права перешагнуть границу.

– Большая сила. Кто здесь живёт?

– Хочу, чтобы ты составила первое впечатление не с моих слов. Это важно. Ты должна научиться понимать то, что видишь в местах, подобных этому. И то, с кем встречаешься. Ил – зло. Ил – ложь. Надо понимать, когда тебе лгут, а когда хотят помочь.

Она поразмышляла над услышанным.

– Мы добирались сюда очень долго. Полагаю, ты считаешь крайне важным оказаться здесь, раз сразу привёл меня в это место.

– Каждый из моей семьи в своё первое появление в Иле приходит сюда. Так заведено кем-то из предков.

Справа, в пшенице, появилось кое-что, не соответствующее пейзажу. Элфи вытянула шею, пытаясь разглядеть странную кочку из ржавого металла, но так и не смогла понять, что перед ней. Догадалась лишь когда очередной «объект» оказался прямо на нашем пути.

Остановилась, и я увидел на её лице потрясение.

Массивная фигура в стальных ребристых доспехах, ржавых, ветхих, с рваными неровными дырами на груди, боках и на круглом арбузовидном шлеме, походила на всеми забытый памятник. Из щелей доспеха прорастали колосья, делая погибшего жалким и одиноким. Порабощённым пшеницей.

Всеми забытым.

– Килли? Здесь?!

– Осмотрись, – предложил я. – Тебя так заворожила зловещая постройка, что ты упустила всё, находящееся вокруг. Учись, главного в таких местах нет. Иначе, в будущем, отвлекаясь на что-то, ты можешь упустить затаившуюся опасность прямо у себя под ногами.

Из пшеницы тут и там торчали ржавые островки – верхушки квадратных, круглых, пирамидальных шлемов.

– Сколько же их тут?!

– Много. Когда-то здесь прошла большая битва, а этот металл – лишь память о ней. Погибая, килли исчезают. Остаются только их доспехи и оружие.

– Памятники существам Шельфа.

– Можно и так сказать. Пойдём. Нас заждались.

Возле церкви запах изменился. Железо слабело, на его место приходил тяжёлый грибной дух. Вход был давно завален, но справа, в стене, имелась широкая трещина.

Пришлось пригнуться под острыми каменными выступами, войти первым, затем посторониться, пропуская Элфи. Она остановилась, осматривая длинное узкое помещение с высоким сводчатым потолком, кое-где обрушившимся, из-за чего сквозь рваные отверстия крыши лился бледно-розовый свет. В этом была своя красота. Паутина световых лучей пронзала внутреннее убранство всеми забытой церкви Рут, делая её совершенно особенной и уникальной.

Ибо вся она, от стен до потолка, заросла грибами.

Широкие шляпки, тёмно-бордовые, бугристые, пластинчатые снизу, маслянисто блестели от густой слизи, капельками собирающейся на их краях, бледно мерцающей багряным светом. Они росли столь плотно друг к другу, что напоминали мидии на морских камнях – не видно основы, к которой крепятся.

Грибная колония полностью изменила убранство церкви, пожрала фрески, распустилась на крыше необычными узорами, чем-то напоминающими гигантские плотоядные цветы. Было слышно, как слизь капает вниз. Тяжело и медленно.

Кап.

Кап.

Кап.

Несколько густых капель упали на наши соломенные плащи и треуголки.

Я, не глядя, взял Элфи за запястье, повёл к провалу в полу, в распахнутый грибной зев, в мрачную тёплую неизвестность, освещаемую лишь внутренним светом сформировавшихся здесь наростов.

Ступени – широкие, огрубевшие за века грибные шляпы – вели вниз, по коридору, спиральным червём вкручивающимся в землю, туда, где скрытая от глаз, находилась круглая пещера с куполообразным потолком, не имеющая ничего общего с церковью Рут, расположенной над ней.

Яркие росчерки сияния наростов, тяжёлый влажный дух древнего леса, бледный мицелий, толстым мягким слоем, переплетённым ковром, лежащий под ногами, выступы и извивы колоссальной колонии гриба, нависали над нами сталактитами, закрывая толстыми пластинчатыми телами то, что скрывалось за ними.

Там, в полумраке, у круглой стены, возле провалившегося сверху и расколотого алтаря Рут, давно потерявшего силу, едва узнаваемого под разросшейся грибницей, жил хозяин этого места.

Элфи, как и я, заметила движение в густой тени, сбилась с шага.

– У тебя снова потёмки! – сказал я громко. – Как мне вас знакомить?

Шляпки колонии – от самых огромных и древних, до самых маленьких, едва появившихся, начали разгораться внутренним багровым огнём, разгоняя полумрак. И тень, испуганная происходящими изменениями, в панике заметалась по залу, забилась в самый дальний угол.

Элфи смотрела во все глаза на человека, некогда поражённого спорами в глубине Ила и теперь ставшего основой того, что проросло в церкви Рут.

Он был склеен с грибной стеной: из неё торчал только торс в стальной кирасе и правая мускулистая рука с грубыми лиловыми волдырями, так и не решившими распуститься мицелием. Конусовидный, с высоким гребнем, медно-блестящий шлем с широкой стрелкой наносника и волнообразными нащёчниками почти полностью прятал лицо. Оно заросло коричневыми плодовыми телами, видимыми на всех незакрытых сталью участках, исключая глазницы с розоватыми, безумными, на выкате глазами. Из этой бурой, корковатой субстанции «лица» с расползшимся носом, седой неопрятной метёлкой торчала лохматая борода.

Гриб пожрал его, слился с ним, стал им, разворотил тело, «разбросав» то по стене, деформировав его, так что едва угадывались детали, скрытые плодовыми телами. Оголившийся фрагмент позвоночника, где каждый позвонок не уступал размерами позвонку слона, кривым изгибом, по форме напоминающим топор, полз по стене, терялся среди ножек и шляпок.

А ещё, и это следует отметить, встретивший нас что при жизни, что сейчас, был довольно крупным человеком, настоящим великаном, выигрывая в этом у Громилы и Ларченкова. Что и не удивительно, особенно если знать, кто перед тобой.

– Так-так-так, – тон у него был удивительно весёлый. – Неужели я узнаю вести о моём любимом городе? Давно ты не приходил, Раус.

– Здравствуй, Морхельнкригер, – я пожал здоровенную широкую лапу, затем крякнул, когда он притянул меня к себе, обнял целой рукой, подавшись вперёд. – Тише, дери тебя совы! Раздавишь, медведь!

Спор я не боялся. Колония Морхельнкригера безвредна и распространяется только грибницей. Иначе и без того редкие посетители давно бы исчезли.

Он хохотнул, саданул меня по плечу (я аж присел), шлем с прорезями повернулся в сторону гостьи:

– Ты нашёл сокровище? Кто эта прекрасная пташка?

– Позволь представить тебе юную ритессу Элфи Люнгенкраут.

– Очарован, ритесса, – Морхельнкригер коснулся губами её руки, жадно поглощая глазами.

– Взаимно, риттер, – девчонка держалась с достоинством и старалась не удивляться.

– Она твоя копия. Или… – он нахмурился, догадываясь. – Рейна?

– Рейна.

– Что же, – его взгляд потеплел. – Значит, ты не остался одинок. Хорошо. Хотя, конечно, дери тебя совы, ни словом не обмолвился за годы. Но я рад, что в вашем роду наконец-то расцвёл прекрасный цветок. Давно пора. Фрок знает о ней?

– Как ты думаешь, от неё можно скрыть подобное?

Мы оба усмехнулись.

– Вы знакомы с Фрок? – удивилась Элфи.

Морхельнкригер наградил меня укоряющим взглядом:

– По меньшей мере оскорбительно, что ты ни словом не обмолвился обо мне. Конечно же я знаком с Фрок, юная ритесса. Когда-то я учил её, а потом она привела ко мне сына, а тот своего сына, а тот брата.

– Учил Фрок? Она приходила в Ил?

– В молодости, – сказал я. – И ей тут не понравилось. А потом привела отца, сочтя, что негоже оставить его без знаний. Полагаю, она корит себя за это до сих пор, ибо понятно, к чему всё привело.

– Её вины в гибели Аберхта нет, – не согласился Морхельнкригер. – Ил забрал твоего отца, как когда-то забрал Когтеточку. Такое, к сожалению, случается. Меня он тоже забрал.

– Ты жив, – на всякий случай напомнил я человеку, который в юности учил меня. – И Ил тут ни причём. Тебя отравил Отец Табунов.

Элфи округлила глаза, а грибной рыцарь едва заметно пожал открытым плечом:

– Кто бы ни был следствием, всё упирается в причину – Ил. И не важно, как я вдохнул споры. Сам или мне их подкинули по злому умыслу.

– Постойте! – Элфи за разъяснениями повернулась ко мне. – Твой знакомый что? Светозарный, раз он видел Отца Табунов, погибшего так давно?!

Морхельнкригер расхохотался и шляпки грибов колонии замерцали, переливаясь светом от бордового до светло-сиреневого.

– Светозарный?! Ох, юная душа! Светозарный! Нет. Я хоть и уродлив теперь, но не принадлежу к этому племени. У меня никогда не было таких способностей к магии, в отличие от твоего славного предка, – и продолжил, забавляясь: – Да, мы были знакомы со Штефаном Хонишблумом. Во время восстания я стал его телохранителем и другом. И был вместе с ним до тех пор, пока не приключилась эта неприятность, изменившая меня.

– Верный неподкупный рыцарь, – негромко сказал я, глядя в глаза, блеснувшие в прорези шлема. – Он не раз и не два спасал Когтеточке жизнь, защищая, закрывая собой, сражаясь с его врагами. Перед тобой один из Храбрых людей. Точнее последний из живых Храбрых людей.

Мне тоже когда-то было тяжело осознать, что я говорю с человеком, жившим в эпоху освобождения от Птиц, освоения Ила и сражения между Светозарными. И если этого мало, то вот ещё – довольно странно знать, что он служил, охранял и делил одну судьбу с основателем моего рода, героем, ставшим легендой.

– Всё так, – в его голосе теперь слышалась печаль. – Когда-то я поклялся ему отдать свою жизнь, чтобы он смог совершить предначертанное. А ещё заботиться и помогать его семье, если Одноликая заберёт его удачу. Слово, данное тогда, всё ещё крепко, пусть и могу исполнить малое. Поэтому я всё ещё служу его потомкам и жду. Жду и буду ждать до скончания веков, пока Сытый Птах не уронит луну на наш мир и пока вы сможете приходить ко мне. Моя верность нерушима.

– Как звали тебя прежде? – спросила Элфи. – До того, как ты стал Грибным рыцарем? У Когтеточки было несколько верных друзей, слуг, воинов. Какой из них ты?

– Все мы погибли в Иле. По разным причинам. Так ли важны прошлые имена, юная ритесса?

– Он не любит вспоминать.

– Не люблю, – согласился со мной Морхельнкригер. – Воспоминания шепчут мне лишь о неудачах. И нарушенной клятве. Ибо, заразившись, я оставил своего господина, ушёл умирать в погибшую церковь, но Рут распорядилась иначе. Я влачу жизнь под вечным месяцем, а мой риттер давно мёртв, исчезнув в этих пространствах. Но если это так важно для гостьи, то меня знали как Дитрида. Дитрид Зелёный щит.

Элфи присела в реверансе и ни соломенный плащ, ни мужской камзол не скрыли изящества её движения:

– Для меня честь.

– И всё же моё имя ничего не говорит тебе, – усмешка у него была кривой, но не злой. Понимающей, как устроен мир. – Да, юная ритесса, такова правда жизни: даже дети знают имена чудовищ, но мало кому интересны добрые рыцари. Когтеточка скорее исключение из правил, ибо память человеческая коротка и лишь ужасные вещи в ней задерживаются на годы. Но я нисколько не печалюсь этому и даже рад, что скромного рыцаря в Айурэ помнит только угасающий род его несчастного господина.

– Не скромничай, Морхельнкригер. Не в честь ли тебя назвали Зелёную ветвь магии?

– Просто насмешка юной Ваэлинт Тегадэ, – отмахнулся он и пояснил для Элфи. – Мой щит был зелёного цвета, и я закрыл им Когтеточку от атаки Птицы, в битве на склонах Курганов Рут. О, он был так надёжен, мой щит: выдержал страшный удар когтей, стерпел колдовство, дал выжить и мне и господину. И тогда Ваэлинт решила, что защитная ветвь колдовства обязательно должна стать Зелёной. «Ничто так не защитит, как железяка Дитрида», смеясь, сказала она. Как же Ваэлинт была красива…

В его голосе послышалась тоска о прошлом. Я впервые слышал от него об Осеннем Костре. Элфи внезапно подошла, коснулась его руки, отчего он замер, переведя на неё удивлённый взгляд:

– Никому из нас не дано понять, что ты потерял и что видел. Я могу лишь сожалеть вместе с тобой.

Он осторожно, подушечками пальцев, коснулся платинового локона, выбившегося из-под её треуголки:

– Ты так добра, юная ритесса. Тебе не стоило приходить в Ил. Он пожирает доброту, точно голодный дикий пёс новорождённых крольчат. Зачем ты это делаешь с ней, Раус? Вручаешь такую тяжёлую ношу.

Я мог бы объяснить «зачем». Но он бы не понял, если бы узнал правду. Так что сказал лишь четверть от полноты истины.

– Потому что, если меня не станет, она всё равно придёт сюда. Ил призовёт. Ты знаешь, как это было с моим предком. И со всеми остальными.

Он в ответ лишь кивнул.

– А если она придёт сама, начнёт исследовать уголки, искать истину, быть может, стремиться к Гнезду… – я развёл руками, давая им, внимательно слушавшим меня, самим вообразить, что тогда случится.

– Ради этого ты пришёл? Или есть и другая причина? – он прищурил глаза. – Я чувствую, что у тебя на душе сова точит когти.

Да. И она уже оставила борозду. Воронку. Пропасть, залитую водой Эрвенорд, в которой навсегда сгинула Оделия.

– Кое-что случилось в Айурэ. Мне интересно, что ты об этом думаешь.

– С удовольствием выслушаю. Что-нибудь удалось принести? – с надеждой спросил он.

Я извлёк из сумки обмотанную в несколько тряпок пузатую бутылку креплёного вина. Столь крепкого, что оценить его мог только Амбруаз. Повезло, что за время пути через Ил она всё-таки не разбилась. Порой такое случалось и Морхельнкригер оставался без подарка.

– Хо-хо! – он ловко схватил бутылку, затем вернул мне. – Не мог бы ты, мой друг…

Я сломал сургуч, вытащил пробку, ибо он, со своей силищей и одной рукой, был способен только отломить горлышко.

Затем хозяин надолго присосался к ней, так, что большой острый кадык судорожно дёргался после каждого глотка.

– Остановись! – смеясь, сказал я ему. – Она закончится через несколько секунд.

Он перевёл дух, счастливо улыбнулся и грибы вокруг начали медленно разгораться лимонно-жёлтым цветом.

– Хорошо! – пророкотал телохранитель Когтеточки. – Почти, как в молодости. Только виноград за века изменился. Стал слаще. Рассказывай, мой друг. Присаживайся, юная ритесса.

Он указал ей на торчащую из стены старую шляпку огромного гриба, которую можно было использовать, точно лавку. Элфи сбросила плащ, села, отстегнула с пояса флягу с водой, напилась.

И я начал рассказ о том, как нашёл Оделию и о том, как её потерял. Морхельнкригер забыл о вине, свет в его берлоге потускнел, стал каким-то болезненно-тревожным.

Неуютным.

– Ну что же, – проронил слушатель, когда история, в которой я опустил некоторые особо щекотливые моменты, подошла к концу. – Ну… что же.

Человек, изуродованный грибами, с сочувствием вздохнул:

– Мне бы её храбрость. Жалко девочку, пускай я и не стал её учить, когда Рейн привёл свою избранницу.

Я никогда не спрашивал, почему он тогда отказал на просьбу Рейна. Не стал спрашивать и сейчас. Грибной рыцарь, всё ещё не веря, покачал головой:

– Всегда чувствовал в ней несгибаемую волю. Надо же. Утёрла ус Медоусу. Точнее оторвала. Ха! Хотел бы я видеть его лицо, когда он понял, что его жизнь в шаге от пути к Сытому Птаху. Дери меня совы, жемчужные в очередной раз доказали миру, что они настоящие бойцы.

– Ей повезло, ты же понимаешь. Он долго находился в Айурэ и сильно ослабел, только поэтому она смогла противостоять ему. Чудо, что ей хватило ресурса солнцесветов.

– Конечно повезло, – не стал спорить Морхельнкригер. – Медоус хоть и не самый великий из нашей братии…

Он осёкся на мгновение, затем пробормотал: