Эллинистическое

Гекзаметром стих написать
нужно много труда и терпенья,
Для русского уха звучит
он слишком напыщенно, но
Внимают напеву его
российские грады, селенья,
И славное имя Гомера
не может быть очернено.

Ликуйте же эллины, славьте
всесильного Зевса и Феба.
Платон Каратаев в Лицее,
пируя с кудрявым юнцом,
Танцует сиртаки и пьёт,
и плачет: «А так-таки треба
Забацать нам что-то про Трою,
чтоб сладить с великим слепцом».

Закат

Нине

Даждьбог на нас любуется сквозь щёлку,
Прореху в дождевом окладе туч.
Святой Колян с котомкой по просёлку
Бредёт к реке: в браде – закатный луч.

Тобол стоит, застыв янтарным слитком,
И телебашня тоненькой иглой
Указывает азимут улиткам,
Которые летят на водопой.

А через мост идут удить Иуда
И Иисус, идут три тыщи лет.
Даждь бог же нам уверовать, как в чудо,
В осенний дым и предвечерний свет.

«И будут немота и ночь…»

И будут немота и ночь,
Метро, гостиница, вокзал, —
Как будто я давным-давно
И безнадёжно опоздал:
Недосказал, не доказал…

Как будто я смотрю кино,
Где двое на мосту стоят,
Где дождь и в медленной воде
Огни вечерние дрожат…
Мост Мирабо, река Аят.

И снова тишина и тьма,
Окно, парадное, портал, —
Как будто я смотрю кино,
Что сам сто лет назад снимал…

Ночь. Опустевший кинозал.

Облака

Облака надо мной – белый дым,
Сносит крышу куда-то на юг.
Кто был Богом – стал пеплом седым,
Кто был Чёртом – стал просто землёй,
Кто был хлебом – стал гольной попсой,
Кто был спиртом – стал тенью. А здесь
Осыпается совесть трухой,
За окном – бесконечный процесс
Превращения липы в листы
И людей в пустоту общих фраз.
В этой гнили живут лишь глисты…
Белый дым надо мной – облака.

«Фашизм – как трава у пригорка…»

Фашизм – как трава у пригорка,
Растёт где не след и где след;
А рядом – мещанская норка:
Диванчик, стаканчик и плед.

Фашизм прорастает негромко…
Он прочен, а прочее – ломко,
Коль прошлое сводят на нет
Под звон медных труб и монет.

Фашизм – как репейник у взгорка,
Растёт из нелепицы лет, —
Так молвил однажды поэт
С фамилией Гарсиа Лорка.

Неизвестные факты из биографии Чокана Валиханова

Когда Чокан в Кашгарию пробрался,
Чтобы сокрыть свой просвещённый ум,
Он лишь едой кашерною питался —
Желудком маялся, был мрачен и угрюм.

Но хан кашгаров, слывший за нацмена,
Окончил Оксфорд, Гарвард, Шаолинь…
Чокана он спросил: «Какого хрена?»
И тот ответил: «Служба… C’est la vie!»

Восточный люд бывает лют во гневе,
Восточный ум коварством изощрён.
Особенно не любят там евреев,
Чокан же был и в этом уличён.

Хан повелел зачахшему чухонцу:
«Поди в духан и плюнь Чокану в плов,
Чихни в лицо и отползай к оконцу…» —
«Я понял, босс, не нужно лишних слов!»

Чокан погиб от подлых рук наймита.
Но жизнь его пример для могикан!
Налив кумыс, в степной глуши джигиты
Подъемлют тост: «Ты крут, чувак Чокан!»

Зуб мудрости

Антону Ли Круковскому?

Не пишут никому полковники
И чинят что-то там чиновники
Чин-чинарём, чужие сонники
Не досмотрев в такую рань.

Поп-звёзды и простые сводники
В Усолье сводят с солью сольники,
А тут бегут с уроков школьники
И ловят удочкой тарань.

И падают под подоконники,
Когда таланты и поклонники
Настой столетний льют в отстойники
И пьёт его любая пьянь.

Но мчатся в бой лихие конники: