Цитаты из книг автора «Алексей Небоходов»

Подошёл к Гоголю вплотную, остановился, помолчал. Посмотрел — не в глаза, а чуть ниже, в точку между подбородком и галстуком, как смотрят на ребёнка, которому сейчас объяснят что-то простое.

— Россет просила передать, — продолжал Плетнёв, поправляя манжет на левой руке, — что была бы рада с вами познакомиться поближе. Завтра вечером, если будет возможность. Профессор произнёс это ровно, без нажима, но малороссиянин уловил в словах нечто, заставившее насторожиться. Не просто приглашение, не обычное светское знакомство. «Просила» звучало, скорее, как «приказала», а «была бы рада» — как «требует». Он поднял глаза на Плетнёва и увидел лицо человека, который передаёт чужое поручение и хочет поскорее с ним развязаться. Гоголь замялся. Руки потянулись к обшлагам сюртука — привычка поправлять одежду, когда нужно время подумать. Обшлага вытертые на сгибах, аккуратно заштопанные. В таком сюртуке неловко появляться перед фрейлиной, привыкшей видеть вокруг людей, одетых у лучших портных столицы. — Я завтра занят, — сказал он неуверенно. — Обещал княгине Васильчиковой... То есть у меня уроки... Слова звучали неубедительно даже для него самого. Все в комнате понимали, что уроки можно отменить, а обещания, данные работодателю, не имеют веса рядом с приглашением фрейлины. Но сказать это прямо значило признать, что он боится встречи, а показать страх перед людьми, чьё уважение хотелось заслужить, было хуже, чем сослаться на уроки. Пушкин и Жуковский переглянулись — быстро, почти незаметно, но Гоголь успел поймать этот взгляд: в нём были сговор, усталость и что-то вроде сочувствия, какое испытывают к человеку, который ещё не понимает, во что его втягивают. Потом Пушкин поднялся из-за стола рывком, так что стакан звякнул в подстаканнике и варенье качнулось в розетке. — Ты глупец, невежа и грубиян! — поэт шагнул к нему, и Гоголь увидел, как курчавые волосы упали на лоб, как сжались пальцы у бедра, как живые глаза стали другими — плоскими, служебными. — Никто не смеет упираться, когда она приказывает! Ты думаешь, это каприз? Думаешь, она от скуки посылает за людьми? Она не скучает, Николай Васильевич. Она работает. И когда она говорит «познакомьтесь» — это не любезность, это распоряжение. Твои уроки у Васильчиковой, твои обшлага, твоя застенчивость — всё это не существует. Понимаешь? Не существует. Есть только одно: она сказала — ты придёшь.

На столе, рядом со старой чернильницей и огарком свечи, лежала записка на тонкой бумаге, какую употребляли в хороших домах для частной переписки. Почерк был узнаваем с первого взгляда: размашистый, уверенный, без лишних завитков, но с той лёгкостью, какая достаётся людям, которых слушали всегда и всюду. «Приезжайте, Николай Васильевич, погостите», — было написано торопливо, словно автор диктовал самому себе. Подпись отсутствовала, но она и не требовалась — в России 1831 года так коротко и так небрежно мог написать малознакомому учителю только один человек. Николай Васильевич сложил записку вчетверо и сунул в карман жилета, где она лежала уже третий день с тех пор, как её принёс посыльный. Три дня он думал, ехать или не ехать, взвешивал, прикидывал. Поездка означала расход на извозчика, которого бюджет не предусматривал. Означала день, вырванный из работы над рассказами, обещанными Дельвигу к осени. Но главное — означала встречу с человеком, чья слава была так велика, что рядом с ней всё остальное казалось мелким.

Пугало не то, что она видит лишнее. Пугало, что видит верно. Под всеми масками, под всеми ролями жило нечто, что лучше держать в тайне, — не постыдное, не порочное, но такое, для чего не подберёшь слов в разговоре. Желание нравиться, а вслед за ним, тут же — брезгливость к тем, кому удалось понравиться. Потребность в признании, за которой по пятам ходил страх, что признание обернётся клеткой. Любовь к литературе и при этом понимание, что литература может стать проклятьем, если служить ей не по своей воле, а по чужой указке.

Февральский вечер в конце зимы 1852 года опускался на Москву рано — солнце садилось за крыши уже в четыре, и в гостиной особняка на Пречистенке зажигали свечи. Мария Николаевна Синельникова сидела в кресле у окна, вышивая — работа тонкая, для церкви, белыми нитками по полотну цвета слоновой кости. В комнате пахло воском и розовым маслом, которым натирали мебель, и ещё чем-то едва уловимым — запахом зимы, проникающим сквозь рамы. На круглом столике рядом с креслом лежало нераскрытое приглашение — плотная бумага с золотым обрезом, адрес выведен каллиграфическим почерком. Музыкальный вечер у княгини Волконской, завтра, в восемь. Помещица собиралась идти — зимний сезон в Москве был короток, и каждый вечер имел значение. Собиралась на этой неделе заехать и к нему на Никитский бульвар — к Николаю Васильевичу, который жил там у графа Толстого уже второй год. Не спешила, откладывала, как откладывают визиты, в которых уверены: человек никуда не денется, будет ждать. Горничная вошла без стука — у неё была привычка ходить бесшумно, и Мария часто не слышала шагов по ковру. Встала в дверях, руки сложены на белом фартуке, лицо серьёзное — как бывает у прислуги, когда приходится сообщать то, что изменит день. — Барыня, — сказала она негромко, — приехал человек от графа Толстого. Сказать велел: Николай Васильевич помер. Нынче утром. Слова дошли не сразу. Мария слышала каждое — отдельно, чётко, — но смысл складывался медленно, словно между слухом и пониманием стояла стена, которую нужно было преодолеть усилием воли. Николай Васильевич. Помер. Нынче утром. Три коротких сообщения, означавших, что мир изменился, пока она сидела у окна с вышивкой. Пяльцы выпали из рук — не бросила, пальцы разжались сами, и полотно с наполовину вышитыми лилиями упало на ковёр. Мария смотрела на горничную и не понимала, почему та продолжает стоять, почему ждёт ответа на слова, на которые нельзя ответить. Попыталась встать — ноги подогнулись, и пришлось схватиться за подлокотник. Постояла мгновение, держась за дерево, потом опустилась обратно.

— Как тогда это объяснить? — спросил Мареев. Вопрос прозвучал просто, без подтекста. Капитан не торопил, не подсказывал — ждал. Кандинский ответил не сразу. Отложил листки, устремив взгляд куда-то мимо стеллажей — так он всегда делал, когда выстраивал в голове сложную цепочку, и Мареев за три дня совместной работы уже привык к этим паузам, понимая, что в молчании филолога рождаются выводы. — Мария Синельникова, — сказал он наконец. Имя повисло между ними, и несколько секунд ни один не произносил ни слова. Потом Кандинский заговорил — медленно, проверяя каждое звено рассуждения. — Единственный человек, которому Гоголь доверял в последние годы. Она пережила его на сорок лет, и перед смертью уничтожила их переписку — об этом есть свидетельства. Сожгла письма, которые хранила без малого полвека. Убрала следы. Мареев слушал, не перебивая. Лицо оставалось непроницаемым, но пальцы на столе чуть сжались — едва заметно, и если бы Николай не научился за эти дни читать скупую жестикуляцию куратора, он бы этого не уловил. — Но самое важное она не уничтожила, — продолжил Кандинский, и голос его стал увереннее. — Спрятала. Не в доме, не в сейфе, не в тайнике. Она положила записки в гроб — в феврале пятьдесят второго года, когда приехала проститься с умершим. Она не знала, что произойдёт потом. Просто хотела, чтобы осталось хоть что-то настоящее. Не для современников — для тех, кто когда-нибудь сможет понять. Литературовед замолчал. Капитан тоже не произнёс ни слова. Под потолком гудели лампы, красный огонёк камеры горел ровно и безразлично, а между двумя мужчинами, сидевшими за привинченным столом, лежала серая картонная папка, в которой почти два века молчал голос, адресованный потомкам.

— Я думаю, имеет смысл начать с перезахоронения тридцать первого года, — сказал он, стараясь держать ровный деловой тон. — Перенос останков Гоголя из Данилова монастыря на Новодевичье. Там могут быть следы, связанные с утраченными рукописями. Документы, свидетельства, упоминания.

В архив ИМЛИ филолог пришёл в половине девятого. Попросив у вахтёра ключ, поднялся на второй этаж, прошёл по длинным коридорам в архивное крыло. Дверь, к его удивлению, оказалась открытой. Кандинский вошёл, щёлкнул выключателем у двери, лампы дневного света мигнули и загудели. Запах был привычный: пыль, старая бумага, немного сырости из-за батарей, которые ещё не включили. Стеллажи вдоль стен, картонные коробки с инвентарными номерами, длинный стол посередине с двумя лампами на гибких ножках. Мареев уже сидел за столом. Кандинский остановился у двери. Папка из чёрной кожи лежала перед капитаном закрытой. Руки на столе — спокойно, расслаблено. Он смотрел на Кандинского молча — просто ждал, как ждут в приёмной, придя в помещение раньше хозяина. — Не знал, что у вас есть пропуск, — сказал Кандинский. — У меня всё есть, — ответил Мареев. Кандинский снял пальто, повесил на крючок, подошёл к столу и сел напротив. Между ними — папка и лампа, которую никто не стал включать. За единственным окном — серое октябрьское небо, голые ветки с редкой последней листвой, кусок соседней крыши.

— Тебе откроют архивы? — Обещали. — Какие? Кандинский взял кружку, подул на чай — заварка медленно опускалась на дно. Сказать про ФСБ он не мог, назвать имя Мареева — тоже. Условие не прозвучало вслух, но он понял его сразу. — Закрытые фонды, — он отпил чай. — Больше не могу рассказать. Лариса кивнула — не обиделась, понимала, что есть вещи, о которых не говорят. — А кто ещё в проекте? — Пока никого. Только я. Она отпила чай, поставив кружку на пол, повернулась и положила руку ему на колено. Пальцы тёплые, лёгкие.

Ей было двадцать три, ему — тридцать девять. Разница в шестнадцать лет казалась огромной, когда он об этом думал, и незаметной, когда не думал. Она писала диссертацию о женских образах в творчестве Тургенева, но интересовалась Гоголем больше, чем своей темой. Задавала вопросы, на которые он охотно отвечал. Слушала внимательно. В постели была быстрой и требовательной, без лишних слов. Уходила рано утром, не оставляя следов.