Глава 2

Огласить во всеуслышание, что в галерее заперт убийца, означало вынести смертный приговор всем присутствующим. Преступник забеспокоится, выхватит оружие и откроет огонь. Револьвер легко поместится под жакет менеджера, в сумочке «училки», под худи парня. Либо убийца – человек иного склада, не головорез и поэтому, опасаясь возможного обыска, спрятал наган в одном из залов, чтобы забрать позже. Но и в этом случае говорить правду нельзя ни в коем случае, ведь все равно поднимется паника: и убийца и остальные могут наделать глупостей, кто-то пострадает. Скажем, толпа захочет схватить преступника и, несомненно, заподозрит невиновного. Толпа всегда ведет себя только так и никак иначе – в ужасе набрасывается на всех подряд во имя того, что считает правосудием.

Вот почему нужно молчать. Пусть пленники считают, что убийца сбежал. Полковник мысленно поблагодарил оставившего пост Степана Васильевича, хоть лысый охранник и поступил опрометчиво.

Прежде чем покинуть главный зал и приступить к допросу, Гуров спросил имена присутствующих и занес информацию в блокнотик, предусмотрительно взятый для беседы со Святским. Выяснилось, что спортивного бородача зовут Александр Аркадьевич Новиков, кудрявого паренька – Павел Иванович Гордеев, женщину в синем платье – Елена Владимировна Рябова, девушку с разноцветной прической – Полина Дмитриевна Аверина, тучную даму – Ирина Васильевна Павловская.

Завершив «инвентаризацию» невольных пленников галереи, Гуров пригласил Дементьеву в тот зал, где они познакомились. К женщине вернулась былая уверенность. Ольга прошествовала по галерее с гордо поднятой головой и надменной усмешкой на губах, остановилась у пуфика под «Красными виноградниками» и резко приземлилась на него, закинув ногу на ногу. Спина прямая, во взгляде полно решимости.

– Дементьева Ольга Борисовна, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, – торжественно отчеканила менеджер, не дожидаясь вопросов Гурова, и вместо паспорта протянула смартфон с открытым профилем на «Госуслугах», а после продолжила вещать: – По образованию искусствовед. Сотрудница галереи с две тысячи двадцать первого года. Мои обязанности включают организацию мероприятий, переговоры с экспонентами, коллекционерами и аукционными домами… Словом, я делаю выставки. Благодаря мне это помещение не превратилось в банальную бетонную коробку.

Полковник тщательно записал услышанное, сверяясь с данными из профиля.

– Как мне к вам обращаться? – полюбопытствовала Ольга, пока Гуров покрывал листочки мелким бисером букв. – Вряд ли теперь мне стоит называть вас по имени, просто Лев. Товарищ полковник или товарищ Гуров? Право же, мне не к лицу говорить «гражданин начальник», ведь у меня нет судимостей.

Она заулыбалась, довольная своим остроумием.

– Можно Гуровым, меня многие так зовут, – ответил Лев Иванович и продолжил допрос: – Итак, Ольга Борисовна, где вы находились в момент выстрела?

Она втянула голову в плечи и потупила взгляд, то ли от стыда, то ли не находила подходящих слов. Наконец, облизнув губы, произнесла:

– Я покинула бухгалтерию и пошла поговорить с Алексом, передать ему кое-какие бумаги. Как раз зашла в зал современных московских постимпрессионистов, и тут бабах! И я… В общем, когда раздался выстрел, я упала в обморок.

Она опять облизнулась и поджала губы, выжидающе уставившись на Гурова. Женщину интересовала реакция оперативника. Видимо, она опасалась, что он посмеется над кисейной барышней. Глаза заблестели еще ярче, их хозяйка готовилась к контратаке, но зря, Лев Иванович не смеялся, его это известие потрясло.

– Вы сильно ушиблись? Не пострадали? – обеспокоился он.

Она энергично замотала головой, сопровождая это движение взмахом ладоней, и расплылась в улыбке. Собеседник оказался джентльменом.

– Когда вы очнулись, что происходило вокруг?

– Алекс тряс меня, помог подняться, усадил на стульчик и осмотрел мне затылок. Как выяснилось, черепушка у меня из титанового сплава. – Дементьева хихикнула.

– Алекс Новиков, который сейчас в главном зале?

– Он самый. Очень известный блогер, кстати. Пишет о событиях в мире искусства, о выставках, о музейной работе. Мы с ним частенько общаемся, когда возникает необходимость в проведении пиар-кампании.

– Вы друзья?

– Нет, не друзья, просто знакомые, – поджала губы Ольга, пытаясь найти подходящее определение. – Нас даже коллегами не назовешь. Нам случается вместе работать периодически, над отдельными проектами. По-хорошему, нам следовало бы обращаться друг к другу по имени-отчеству, но Алекс предпочитает неформальный стиль общения, а я как-то не против.

– Как я понял, с Олегом Тимофеевичем вы знакомы с первого года работы здесь? – вернулся к главной линии допроса Лев Иванович.

– Так и есть.

– До того как устроиться в «Пост-Москву», вы знали Святского? Быть может, пересекались или слыхали о нем?

– Читала о нем, разумеется. Есть одна его книжка в моей домашней библиотеке. Он же знаменитый портретист и крупный ученый… в своей области. Так что заочно его все искусствоведы страны знают, включая меня. Но до две тысячи двадцать первого года мы не пересекались и не контактировали.

– А могли бы вы назвать врагов Святского? Кто-то желал ему зла?

– Считаете, убийство было преднамеренным? – ахнула Ольга. – Это не вандал и не грабитель?

– На начальном этапе расследования необходимо рассмотреть все версии, – ответил полковник, скрывая подлинные намерения за шаблонной формулировкой.

– Ах, ну да, конечно, – понимающим тоном протянула Дементьева и сморщилась в задумчивости. – Нет, таких врагов не было. Противники Святского норовили уколоть его остро заточенным карандашиком, и только. Бесконечно спорили по теории искусства.

– Вы тесно общались с покойным? Были в курсе его исследований?

– Нет. Мы общались исключительно по организационным вопросам. Изредка говорили о художниках и картинах. – Она втянула щеки и сделала секундную паузу. – Мы… мы слишком разные, чтобы общение доставляло нам удовольствие. Да, он, конечно, умен и талантлив, громкое имя и все такое. При деньгах. Не скажу, что богат. К богатству Олег никогда не стремился. Знаете, бессребреник. Но картины принесли ему неплохой доход тем не менее. Словом, кому-то с ним было бы интересно. Но не мне.

– Что так?

Она закатила глаза под лоб и склонила голову набок. Мимика Ольги ни на секунду не оставалась в покое. До чего живое лицо!

– Простите, если задаю чересчур личный вопрос, но мне хочется понять покойного, – пояснил Гуров. – Хочется узнать, каким человеком он был.

– Как художник не восхищал. Как человек был глубоко безразличен. Постный, скучный, безынициативный, примитивный. Здесь, в «Пост-Москве», его ценили, считали первоклассным экспертом, но… В нем не было честолюбия и амбиций. Человек, особенно мужчина, должен к чему-то стремиться, знаете. К чему-то большему, чем найти новый, двухтысячный способ передать на холсте чью-то физиономию. Все достижения Олега лежали в сфере искусства, социум его не трогал. А ведь Олег имел возможность подняться, занять видное место в Союзе художников. Мог возглавить эту галерею на худой конец. И конечно, почему бы не построить состояние, если деньги сами плывут в руки. Честные, заслуженные деньги. Этот человек презирал возможности, которые перед ним открывались и о которых другие люди, ничуть не менее трудолюбивые и способные, и мечтать не смеют. Нельзя отворачиваться от фортуны, я считаю.

– Особенно мужчинам? – переспросил Гуров.

– В первую очередь мужчинам! – Ольга подалась вперед всем телом, и ее лицо оживилось еще больше, а глаза превратились в ослепительные фары. – В мужчине должны быть агрессия, напористость, потребность в статусе, в положении. Понимаете? О да, вы понимаете! Вы так молоды, еще далеко до пятидесяти, а уже в звании полковника. Это хорошо и правильно, одобряю.

Несколько неожиданно услышать подобное от кого-то связанного с искусством, но она, очевидно, равнодушна к таланту и невысоко ставит экспертность, у Ольги другие критерии профессионализма. В целом эта женщина нуждается в зримых и желательно материальных доказательствах того, что человек обладает умом и дарованиями: деньги, высокая должность и громкая слава – святая троица, на которую молится Дементьева.

Гурову не хотелось, чтобы его считали карьеристом, как раз напротив, он недолюбливал людей, которые приходят в органы за звездочками. По службе он видел разных коллег, и карьеристы всегда скатывались по наклонной. «Плох солдат, который не хочет стать генералом», – шутка, не отвечающая действительности.

Если какой-то сержантик ставит перед собой единственную цель – во что бы то ни стало подняться до генерала (и желательно поскорее), то превращается в монстра, деградирует и как специалист и как личность. Настоящий мужчина растет и уверенно набирает силы, опыт, знания, двигаясь к одной цели: отвечать высочайшим стандартам профессионализма для своего уровня. Затем жизнь сама поднимает перед таким планку. И в какой-то момент мужчина понимает, что генеральский мундир ему придется впору, потому надевает его охотно, принимает звание как должное, потому что по достижении пределов мастерства на прежнем уровне ему открываются новые горизонты и новые цели. Генеральские цели.

Так и Гуров стал полковником не потому, что жаждал этого звания, а потому, что пришло время это звание принять: он настолько вырос и окреп в своем ремесле, что захотел другого масштаба, почувствовал себя готовым к более серьезной и трудной работе. Карьерист же не становится профессионалом, он хитрит, плутует, топит людей, губит чужие судьбы, окружает себя лизоблюдами и продажными шкурами, сам подхалимничает, продает и предает. Вдобавок карьерист не изучает своей профессии, остается неграмотным в элементарных вопросах, ибо посвящает себя целиком интригам и подковерной возне. Да, он может по костям влезть в генеральское кресло, но командовать как настоящий генерал такой прохвост не сумеет никогда.

Впрочем, не время и не место объяснять свою позицию Дементьевой, да и вряд ли Ольга его поймет.

– Очевидно, что сами вы амбициозны?

– Да, и не стыжусь этого. – Она опять выпрямилась на пуфике. – Могу поделиться с вами планами. Я поставила перед собой цель дорасти до замдиректора «Пост-Москвы».

– Прекрасная цель. Что-то мне подсказывает, что вы сумеете позаботиться об этом месте.

– Мой девиз «carpe diem!» – горделиво изрекла она.

– «Карпэ диэм»? – не понял Гуров. Он не сразу вспомнил, что означает это крылатое выражение, хотя определенно слышал его или где-то читал. – Простите, подзабыл латынь.

– В дословном переводе «лови день!», – разъяснила Ольга. – Соответствует по смыслу русской фразе «лови момент!» Слепого везения нет, вера в шанс пуста. Везет тому, кто успевает ухватить свое – то, что причитается. Само слово «успех» происходит от глагола «успеть». Успешность приходит к тем, кто успевает. Кто не успел, тот опоздал. – Тут она самоуверенно улыбнулась, убежденная в том, что везде и всегда успеет с ее деловой хваткой.

* * *

– Вам нравится эта картина? – неожиданно спросил Гуров, посмотрев на «Красные виноградники в Арле».

– Не особо, – честно сказала Дементьева. – Впечатляющая сочность красок, признаю, но в остальном… Я сейчас вас шокирую, но я вообще не люблю Ван Гога. Посмотрите на соседнее полотно. Оно называется «Человеческие горести», вот оно-то мне как раз ближе, хотя обе эти картины – «близнецы», если угодно. Вы помните, что я рассказывала вам про арльский период?

– Апогей в творчестве Ван Гога, – подтвердил Лев Иванович, немало заинтригованный этой исповедью.

– Апогей, да. Но только по той причине, что художник тогда творил очень много, с упоением, самозабвением даже, я бы сказала. Однако в том, что касается тематики и стиля, на мой взгляд, это худший этап в биографии Ван Гога, – парировала Ольга с прежней категоричностью. – Мастер превратился в несмышленого ребенка и пустился писать всевозможные благоглупости, наивно умиляться цветочкам и солнышку, идеализировать окружающих, изображать их такими, какими они на деле не являлись.

«Интересно, как так получилось, что допрос обернулся лекцией по живописи?» – задался вопросом Лев Иванович, хотя не собирался прерывать собеседницу, так как чувствовал, что в разговоре о мастерах и картинах эта женщина, разгорячившись, выложит о себе много больше.

Слушая критику Ольги, Гуров прочел на дисплее подпись к соседней картине, на которую обратила его внимание Дементьева. «Человеческие горести» созданы в том же 1888 году, но уже другим мастером – Гогеном. К чему такое странное соседство?

Ольга проследила за взглядом Гурова.

– Я настояла, чтобы оба полотна разместили рядом. Оригинал Ван Гога и вот эту копию Гогена. Поль Гоген остановился в городке Арль в то же время, когда там трудился Ван Гог. Оба они писали одни и те же пейзажи, одни и те же характеры. Но каждый смотрел на мир по-своему. Пока Винсент благодушествовал и вырисовывал наивные сказочки, в которых только розовых единорогов не хватало, Поль показывал людей и жизнь без прикрас. Картина «Человеческие горести» изображает все те же виноградники в долине Кро.

Ничего подобного Гуров никогда бы не подумал, совершенно другая работа. Хотя теперь, когда его ткнули носом, понял, что цветовая гамма обоих полотен местами почти идентична. Гоген действительно написал те же виноградники, которые восхитили Ван Гога, вот только отнюдь не любовался дивным пейзажем под желтым солнцем. Холст занимают фигуры бретонских крестьянок, лишенные женственности и грации под влиянием многолетнего тяжелого труда. Центр композиции захватила молодая еще, но уже непривлекательная, огрубевшая женщина с отсутствующим видом. Ее лицо немного пустое, немного диковатое, взгляд отрешенно вперился в никуда.

– Глядит прямо перед собой и ничего не видит, одинокая «Брошенная нищенка», как ее назвали, – комментировала Ольга. – Она отдалилась от остальных, погружена в свои горести. Вокруг нее нет прелестного ландшафта, есть страдания, отпечатавшиеся на ее лице. Гоген увидел тоску этой несчастной, а Ван Гог… он разглядел лишь милую игру света и цвета. Вот вам и арльский период… – Дементьева перевела дыхание, поправила волосы и деловито добавила: – Искусствоведы бы меня сейчас порвали на мелкие кусочки за такую интерпретацию «великих».

– Зато я вам признателен, – с твердой искренностью произнес Гуров и посмотрел Ольге в глаза, где затухал прежний пожар. Женщина выговорилась, пламя внутри нее угасало, строгий внутренний менеджер брал контроль над пылкой натурой. Лев Иванович не понимал, как относиться к ней. Дементьева говорила подчас неприятные и неумные вещи, возможно, ради позерства, но сейчас была столь откровенна, что заслуживала благодарности. – Меня поразила ваша честность. А кроме того, я не люблю, когда заставляют рукоплескать «великим». У Святского свои вкусы, у вас свои.

– О, скажу я вам, он сходил с ума от сумасшедшего, – усмехнулась она, затем сжала ротик в узенький кружочек и принялась вращать глазами, изобразив безумие. Под сумасшедшим понимался Ван Гог, конец жизни которого, насколько было известно Гурову, омрачило психическое расстройство.

– И вы правильно придумали повесить обе картины рядышком, чтобы посетитель смог сравнить, – похвалил Лев Иванович. – Смелая новация.

– Ох, надо же! Спасибо! – Она зарделась и опустила ресницы. – Знаете, я бы всю выставку спланировала таким образом, чтобы их парные работы, то есть картины Ван Гога и антикартины Гогена, и здесь, в пространстве галереи, тоже размещались симметрично. Дело в том, что таких пар несколько, и зритель должен их видеть именно как пары. Ван Гог писал наивный лубок, Гоген отвечал суровой фотографией. Однако не вышло, дизайнер экспозиции меня не понял. Сказал, что вещество и антивещество вместе аннигилируют.