Глава седьмая

Мельком глянув на протянутую бумажку, Владимир Кузьмич вернул Лёньке направление со словами:

– Дуй-ка ты на Морвокзал, дорогой мой. «Орджоникидзе» там уже стоит с вечера. Найдёшь руководителя практики, и он тебе всё расскажет и покажет, – напутствовал он Лёньку.

Схватив долгожданное направление, счастливый Лёнька выскочил из главных дверей корпуса.

Как же вокруг всё замечательно! Душа у него пела. Наконец-то исполнится его давняя мечта и он на самом настоящем судне выйдет в море!

Сколько раз он мечтал об этом. Сколько раз ему снились морские дали и жестокие шторма, куда попадало его судно, и он там справлялся со всеми трудностями и выходил победителем. Но, тогда это происходило только во снах. А сейчас воочию, он ступит на палубу белоснежного лайнера и выйдет на нём в море!

Погодка соответствовала его настроению.

Бирюзово-синее небо без единого облачка. Утренняя прохлада ещё не прошла и её разгоняло яркое солнце, поднявшееся над сопками полуострова Чуркин, заслонявшего бухту Золотого Рога от просторов Уссурийского залива.

Невольно в памяти всплыли рассказы Лёхи о замечательном городе Владивосток, где ему предстоит учиться, а потом, возможно, и возвращаться после длительных рейсов.

Прищурившись при взгляде на яркое светило, Лёнька подмигнул ему и сбежал по бетонной лестнице, прикрытой тенью высоких деревьев, к остановке автобуса.

На ней никого не было, что свидетельствовало о том, что автобус недавно ушёл и Лёнька, не захотев терять драгоценного времени, решил идти до Морвокзала пешком.

Багаж он так и не удосужился забрать из камеры хранения, поэтому только с портфелем в руках через минут десять подошёл к площади железнодорожного вокзала.

Обойдя вокзал, он по виадуку над железнодорожными путями прошёл к Морвокзалу, сиявшим огромными оконными стёклами на переднем фасаде.

Как пройти к причалам Лёнька ещё не знал. Поэтому, обогнув вокзал, вышел на площадку, огороженную стальными леерами, чем-то напоминающие судовые.

Завороженный открывшимся видом, он приблизился к ним и, оперевшись на ещё влажные от утренней росы леера, принялся рассматривать бухту с множеством судов, находившихся в ней.

У причалов мыса Чуркин стояли так знакомые по Мурманску большие морозильные траулеры и перегрузчики. Справа просматривались плавучие доки судоремонтного завода, а слева у стенки в одну струнку вырисовывались летящие силуэты военных кораблей. Внизу под площадкой, где он стоял, располагался причал с железнодорожными путями и там он увидел пришвартованный белоснежный пассажирский лайнер.

Лёньке много раз пришлось бывать в порту Мурманска, куда их приводили для разгрузки пришедших рыбацких траулеров, морских тружеников, пропахших рыбой и в многочисленных подтёках ржавчины на бортах.

Здесь же перед ним предстала совсем другая картина.

Лайнер сверкал белизной и его стремительные обводы свидетельствовали о том, насколько он быстроходен, а многочисленные квадратные иллюминаторы надстройки как бы показывали, что за ними скрыта какая-то тайна, невольно манившая к себе, обещая комфорт и уют.

Слева, метрах в ста тоже стояло пассажирское судно. Но как же оно разительно отличалось от «Орджоникидзе»!

По его виду сразу определялось, что оно очень старое. С его клёпанных бортов, покрытых яркими подтёками ржавчины, лопухами свисали ошмётки старой серой краски и поставлено оно здесь на отстой и доживает свои последние годы. На остром форштевне этого свидетеля прежних веков Лёнька прочитал название. «Якутия».

Да, «Якутия» разительно отличалась от «Григория Орджоникидзе», куда его направили на плавательскую практику и на палубу которого ему через считанные мгновения предстоит ступить.

Слева от здания вокзала он без труда нашёл широкую лестницу, ведущую к заветной мечте.

Чем ближе Лёнька приближался к белоснежному борту лайнера, тем громче стучало сердце и в груди ощущался какой-то незнакомый трепет.

Подойдя к спущенному на причал трапу, он остановился, глубоко вздохнул и, взявшись за деревянные поручни, без труда запрыгнул на блестящую алюминиевую площадку.

Трап опирался на причал нижним основанием, поэтому, пока Лёнька поднимался по нему, он не раскачивался.

Быстро взлетев на борт, Лёнька с трепетом ступил на тщательно отмытую и отполированную деревянную палубу, но не успел он осмотреться, куда же попал, как его радужные мечты прервались грозным окриком:

– Кто такой? Куда идём? Документы.

Повернувшись на грозный голос, Лёнька обнаружил перед собой худощавого парня, одетого в белоснежный вязанный свитер с воротничком под горло. Высокий блондин с залихватски зачёсанным чубом и голубыми глазами не спускал с него требовательного взгляда.

Ошарашенный таким неожиданным приёмом, Лёнька принялся мямлить:

– Да вот направление у меня к вам на судно, на практику меня сюда направили, – и, открыв портфель, попытался выудить из него заветную бумажку, но его суету остановил следующий вопрос грозного блондина:

– Какую практику? На палубу что ли? Ты что, из середянки, что ли?

– Да нет … – не понимая, чего добивается от него блондин, пожал плечами Лёнька, – из ДВВИМУ я, в машинную команду направлен.

Чувствовалась, что Лёнькин ответ вывел блондина из меридиана и, потеряв весь свой грозный вид и, почесав в затылке, он уже мирно поинтересовался:

– Так, из какой ты роты?

– Из девятой, – с полной серьёзностью ответил Лёнька.

– Как из девятой? – от удивления у блондина приподнялись брови. – Мы тут все из девятой роты на практике, но тебя я почему-то не знаю, – при этих словах он подозрительно уставился на Лёньку, надеясь вывести на чистую воду обманщика, нагло собирающегося причислить себя к неповторимой девятой роте.

– Так я только перевёлся, потому и не знаешь, – пожал плечами Лёнька, не подозревавший о буре мыслей, пронёсшихся в голове блондина.

Но тут к трапу подошёл, одетый в форму вахтенный с бело-красной повязкой на рукаве.

– Чё случилось тут, Андрюха? Об чём базар? – поинтересовался он у бдительного стража.

– Да тут видишь, пришёл вот этот вот, – Андрюха указал пальцем на Лёньку, – и говорит, что он из нашей роты. А я его в упор не знаю.

– Та-ак, – недоумённо протянул подошедший парень. – Документы есть? – вахтенный перевёл взгляд на Лёньку.

– Есть, – подтвердил тот и показал новенький курсантский билет, вынутый вместе с направлением из портфеля.

Парень повертел билет в руках и вопросительно поднял на Лёньку глаза:

– А направление?

– И направление есть, – подтвердил Лёнька, передавая ему направление.

Прочитав его, парень перевёл взгляд на Андрюху.

– Ваш он, с девятой роты, – рассеяв сомнения Андрюхи, и попросил его: – А ты бы отвёл его к вашим, пусть размещается, а то начнёт тут плутать, а мне за это ещё выговор впиндюрят.

– Да некогда мне, – недовольно отмахнулся от него Андрюха. – Итак сколько времени потратил, пока ты по гальюнам шастал. Тётку мне проведать надо. Я же тебе говорил…

– Да, ладно, – миролюбиво начал уговаривать его вахтенный. – Чё тебе эти пять минут? Погоду что ли сделают? Отведёшь – и свободен, как фанера над Парижем, – уже весело пошутил он. – Чё те стоит?

– Ладно… – с большой неохотой согласился Андрюха и, как бы между прочим поинтересовался у Лёньки: – Да, кстати, как тебя звать то?

– Лёнькой зови, не ошибёшься, – протянул он Андрюхе для рукопожатия руку.

– Андрей Клименко, – важно произнёс Андрюха, глянув сверху вниз на Лёньку: – Пошли, – и приглашающим кивком дал понять, чтобы Лёнька следовал за ним.

Пройдя несколько метров в нос судна, он открыл деревянную дверь с круглым смотровым стеклом, окантованным начищенным до блеска бронзовым ободом.

Андрюха, как заправский моряк, с шиком спустился по трапу, положив обе руки на пластиковые леера и подогнув ноги. Лёнька повторить такой манёвр не смог, так как в одной руке держал портфель.

⠀

⠀Глава восьмая

Спустившись по крутому трапу вниз на одну палубу, они оказались в большом, просторном холе.

После яркого солнечного света на палубе в холе показалось даже сумрачно, несмотря на свет, идущий из многочисленных люминесцентных ламп, установленных на подволоке и обычных бра, прикреплённых к переборкам.

Лёнька послушно проследовал за молчаливым Андреем по коридору левого борта, ведущему в нос судна.

Шикарность отделки переборок, красивые коричневые двери, отделанные пластиком под дерево, изящные переборочные светильники, тёмно-зелёный толстый палас, застеленный на палубе, поразили Лёньку. Следуя за Андреем, он даже не слышал звука собственных шагов.

Остановившись возле одной из дверей левого борта, Андрюха бесцеремонно толкнул её и крикнул внутрь:

– Серёга! Тут к нам на практику ещё одного прислали, – и, посторонившись, пропустил Лёньку перед собой в каюту, крикнув при этом: – А я к тётке пошёл, а то, итак, задержался с этим Мишкой.

Войдя в каюту, Лёнька осмотрелся.

Слева от него находились две двухъярусные койки, прикрытые шторками. Впереди на слегка наклонной переборке располагался круглый иллюминатор, с прикреплённым к переборке столом под ним. Справа, прямо у входа – два рундука, типа шкафов, для одежды.

За столом сидело два человека. Из-за яркого света, идущего из иллюминатора, Лёнька первоначально не смог разглядеть их, но подойдя ближе, это ему удалось.

Парень справа, свободно откинувшийся на спинку стула, без стеснения разглядывал Лёньку и, выдержав паузу, поинтересовался:

– Так откуда ты такой взялся тут?

Лёнька, за последнее время уже привыкший к подобным расспросам, заученно ответил:

– Перевёлся из МВИМУ и сейчас направлен сюда на практику.

– Из рыбы что ли? – с каким-то пренебрежением переспросил парень.

Такой тон вопроса Лёнька тоже хорошо знал, поэтому кивнул головой.

– Ага, из неё самой, – и постарался получше разглядеть любопытного парня.

Ничем особым тот не выделялся. Широкоплечий, в гражданской рубашке, русоголовый с длинной чёлкой, опущенной на лоб, пытливыми глазами и бакенбардами чуть ли не до конца челюсти, он продолжал пристально разглядывать Лёньку. Второй же парень сидел под иллюминатором, яркий свет из которого бил Лёньке в глаза, поэтому подробно рассмотреть его он не мог и только по контурам понял, что он его ровесник. Единственное, что Лёньке бросилось в глаз, что этот парень худощавого телосложения и его утончённые черты лица. Но парень молча сидел и только с интересом наблюдал за вошедшим Лёнькой.

– Да ты не тушуйся, – успокоил Лёньку широкоплечий, – это я так, для уточнения, – и, приподнявшись, протянул руку для знакомства. – Сергей, старшина третьей группы.

– Леонид, – Лёнька в ответ пожал шершавую руку Сергея.

– Ну что, Лёня, – как-то сразу перейдя на дружеский лад продолжил Сергей, – пошли к Борисычу, он тебя оформит и расскажет, что делать.

Сергей поднялся и вышел в коридор.

Лёнька последовал за ним.

Обернувшись, Сергей поинтересовался, кивнув на Лёнькин портфель:

– Это что, весь багаж твой, что ли?

– Не-а. Тут только документы, а сумку я ещё из камеры хранения не забрал, – пояснил Лёнька.

– А когда ты приехал? – поинтересовался Сергей и, не дождавшись ответа, пошёл по коридору в сторону холла.

– Да с пяток дней, как из дома уехал, – уже в спину Сергею начал рассказывать Лёнька.

– А откуда, если не секрет? – Сергей, не снижая темпа ходьбы, обернулся к Лёньке.

– Какой секрет? – хмыкнул Лёнька, едва поспевая за Сергеем. – Из Свободного я, – тут же пояснив: – Родители там живут.

– А-а, – протянул Сергей. – А я из Комсомольска, – так же на ходу пояснил Сергей.

Они поднялись по паре крутых трапов вверх, выйдя в коридор очередной палубы, где комфорт помещений чувствовался значительнее, чем на палубе курсантов.

Подойдя к одной из дверей с табличкой «Помощник капитана по личному составу», Сергей постучал в неё.

Из-за двери послышалось:

– Не заперто, входите, – и Сергей, открыв дверь, вошёл в каюту.

Каюта от курсантской заметно отличалась. Тут и отделка переборок и подволока сделаны по-другому и на полу вместо линолеума лежал застеленный толстый коричневый палас.

Одиночная кровать, задёрнутая плотной шторкой, небольшой диванчик и письменный стол с настольной лампой.

Если в курсантской каюте иллюминатор круглый с броняшкой, то здесь через большое прямоугольное окно в помещение поступало столько света, что каюта казалась большой и уютной.

За столом сидел мужчина. Увидев вошедшего Сергея, он доброжелательно приветствовал его:

– А, Котов, здравствуйте. Что случилось на этот раз?

– Доброе утро, Владимир Борисович, – ответил на приветствие Сергей и продолжил: – Ничего не случилось. Только вот к нам на практику направили ещё одного курсанта, – Сергей кивнул на Лёньку, стоящего у него за спиной.

– Да-да, – закивал головой Владимир Борисович. – Я ещё вчера получил РДО о его прибытии, – и заглянул за спину Сергея. – Чего прячетесь, курсант Макаров? Проходите, показывайте, что у Вас там за документы с собой имеются.

Лёнька, осторожно обошёл Сергея, загородившего весь проход, приблизился к начальнику практики и, поставив портфель на стол, достал всё, что ему передали в Отделе практики.

Владимир Борисович принялся рассматривать переданные документы, а Лёнька тем временем постарался разглядеть своего нового начальника.

Обычный, неприметный человек. Если бы он встретил его на улице, то никак бы не смог предположить, что этому человеку доверили воспитание и обучение пары десятков безбашенных пацанов.

Полноватый не по годам, с холёными ручками, с остатками тщательно прилизанных волос на голове, в небольших круглых очёчках, как у Кота Базилио, он никак не походил на морского волка, сумеющим привить Лёньке любовь к морю и морской профессии. Скорее всего, новый начальник напоминал заурядного бухгалтера или библиотекаря. От невольного разочарования, которое ощутил Лёнька, разглядев начальника, радость от прибытия на судно, как-то сама собой поуменьшилась.

Но он тут же вспомнил своего преподавателя сопромата, маленького, плюгавенького и дотошного человечка, на которого и внимания бы обращать не стоило и первоначально их группа так и делала. Но когда перед ними раскрылись все знания и жизненный опыт, скрытые под облысевшим и прыщавым лбом преподавателя, то для них он стал чуть ли не великаном, а по красоте, с которой этот Зигмантович излагал нудный сопромат, сравнился чуть ли не с Аполлоном Бельведерским и все ребята с разинутыми ртами слушали и воспринимали то, чему он их пытался обучить. И Зигмантович этого добился. Почти все ребята из его группы сопромат освоили прилично и с первого раза сдали. Даже Раилко и тот сдал, но это он сделал не за счёт полученных знаний, а только за счёт ловкости рук и непередаваемой наглости.