Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Рецензии и отзывы на Сердце Пармы

Слушать
Читайте в приложениях:
1049 уже добавило
Оценка читателей
4.49
Написать рецензию
  • countymayo
    countymayo
    Оценка:
    242

    Не упрекайте, пожалуйста, в предвзятости; клянусь, что подступала к "блокбастеру десятилетия" с открытой душой, даже цитатки выписывала бережно. И не в моём характере одолевать шестьсот страниц кромешной чуши только для того, чтобы возвестить - кромешная чушь, камарады!
    "Сердце Пармы" - это не чушь. "Сердце Пармы" - это петля и яма.
    Но давайте начнём с самого начала, с первых страниц, которые поражают неподготовленного всяческими вагирйомами, хонтуями да пурихумами. Последних милостиво расшифровали. Жертвы. У манси известны жертвоприношения животных: собак, например. Приносились ли человеческие жертвы? В литературе упоминаний не нашлось как-то. Но создателя «Сердца Пармы» сие не волнует. Его вогуличи так профессионально вырывают живые сердца, что могут поделиться опытом с самими жрецами майя. Распинают, печень пожирают, каждое третье убийство в романе ритуальное. И плевать, как там было на самом деле, резали, не резали! Без человеческих жертвоприношений весь интерес пропадёт ведь!
    Как отрадно, что Алексей Иванов не пишет о Великой Отечественной. Представьте: эсэсовцы пожирают печень Василия Тёркина. А вдруг наоборот?
    Иванов не просто обращается с источниками вольно. В погоне за эффектностью он полностью игнорирует источники. Хороший пример – образ епископа Великопермского. Православие чтит священномученика Питирима: милости сокровище, архиереев украшение. Русская история помнит образованного, интеллигентного политического диссидента, оказавшегося в Югре не по своей воле, но нашедшего там непочатый край труда. В романе Питирим – сексуально озабоченный пьянчужка (по созвучию Питирим-пить?), абсолютный профан, неуч, трус и вор, стакнувшийся с уголовниками. Последний крик этого горе-пастыря – с модным сладострастием отчаяния «Проклинаю-у!» Согласно Питиримову житию, написанному, кстати, по горячим следам, старец сказал: Лучше мне единому умрети, вам же всем жити. Разницу ощущаете?
    Над сценой замерзания распятого епископа я безудержно хохотала. День памяти св. Питирима в святцах – 19 августа, по новому стилю – 1 сентября. Замёрз. В тайге. Первого сентября. Да за кого меня принимают в этой гостинице?
    А ведь Питирима можно было скормить комарам и гнусу! Какая садо-мазо-возможность упущена!
    Тут мне, конечно, возразят, что писатель в своих персонажах волен, что житие – не последняя инстанция правды и т.д., и т.п. Тогда зачем сценарий к фильму Тарантино величать историческим романом? Это Иванов историк по специальности, это он источниковедение проходил, не я! В его задачу входит придать событиям хоть минимальное правдообразие. Поняла бы, если Питирима и его преемника Иону смешивал бы с грязью советский борзописец, демонстрируя продажность, никчемность служителей культа. А Иванов похож на портретиста-самоучку, подавшегося в карикатуру: криво, грубо, непохоже, зато бросается в глаза.
    Кривизна и грубость характеризуют сам язык «Сердца Пармы». Трудно поверить, что в XV веке употреблялись слова «инвентарь» (во втором издании догадливо исправлено на «хозяйственный припас»), «малохольный», «взбодриться», «ломануться», Откуда в Зауралье скифские акинаки? Откуда греческие ламии? На каждую точно пойманную деталь приходится мешок невероятного балласта. Ну неужто Венец, будь он хоть трижды царский приближённый, мог назвать княгиню – княгиню! - в лицо ведьмой и попросить у неё колдовской помощи? Или вот: «Роды ничуть не испортили Тичерть, она даже стала ещё тоньше и прозрачнее»… Тонкость-звонкость-прозрачность, как бы сказать, не входили в идеал красавицы при Иване Третьем. За «шаманов-смертников верхом на боевых лосях» вообще выговор с занесением. Отменю тогда, когда более чем столетние опыты по объездке сохатых увенчаются успехом. Ну, а после огнедышащего дракона Гондыра стало явственно: г-н Иванов готовился не по тем учебникам. Гондыр по-коми-пермяцки медведь.

    Так что хваленая этнографичность познавательна только для тех, кто впервые услыхал "парма", "хонтуй", "хумляльт". Не относясь к таковым, хочу задать вопрос. Без обид: зачем всё это было? С какой целью очернили, огадили порядочных людей, целые народы и религии? Чтобы воспеть оды собиранию Земли Русской, читай, истреблению злобных дикаришек? Возвеличить ход истории, согласно которому многодостойный шаман-пам обязан уступить место ничтожному Питириму? Или, как пишет литкритик журнала "Афиша", перед нами вправду роман о бремени русского человека?
    Hесите бремя белых,
    И лучших сыновей
    Hа тяжкий труд пошлите
    За тридевять морей;
    Hа службу к покоренным
    Угрюмым племенам,
    Hа службу к полудетям,
    А может быть – чертям.

    Несите бремя... русских?! Или, как пишет Иванов, все душевные болезни лечатся любовью к родине.
    Главное, чтобы любовь к родине сама не становилась душевною болезнью.
    Услужливый медведь (гондыр?) опаснее врага.

    Читать полностью
  • Rosio
    Rosio
    Оценка:
    85

    Когда Zatv давал мне совет прочитать именно эту книгу, он заметил: "Эта книга точно станет русской классикой". На что я осторожно ответила: "Посмотрим." Но теперь я согласна - эта книга обязательно станет русской классикой. Потому что это сильно, это мощно, это страшно и чертовски красиво.

    Алексей Иванов для меня был прежде всего автором, который написал про географа и глобус. Поэтому я никак не ожидала того, с чем встретилась в "Сердце Пармы". Иванов переплел историю с легендами, мифами и религиями, он вмешал в судьбы людей и народов волю богов. Старые боги отстаивают своё право остаться на этой земле в борьбе с новым богом, которого привели с собой чужие, пришлые московиты. Чердынский князь Михаил кажется смог найти баланс, нашел к каждому свой подход и даже заручился поддержкой татар, но старые боги требуют крови, а престол жаждет полной власти с обращением в свою веру. И идёт на пермскую землю войско московского князя, и несёт с собой кровь, смерть и разорение...

    Я не знаю, насколько достоверно представлены события присоединения Перми и других уральских земель. Но абсолютной достоверности от художественного произведения и не требуется. Главное в другом - в духе той земли, который здесь был воспроизведен мастерски. У Алексея Иванова получился грандиозный исторический роман в стиле сказания, написанный заковыристым языком, но именно такая стилизация даёт ошеломительный эффект присутствия и достоверности. Не менее важным является то, что получилось показать события с той стороны, глазами тех, кого хотят завоевать и подчинить. Иванов нарисовал прекрасный дикий край, единственный и неповторимый, со своими богами, традициями, образом жизни - суровый, пугающий, но влекущий своими тайнами и красотой.

    Да, как я писала, это не моя тема и вообще не мое. Это не мой исторический период и не моя культура. Но это не моё дало мне столько, что я давно не получала от книг своих - это было своего рода потрясение. В хорошем смысле. Повторяюсь, это грандиозный исторический роман и чудовищно красивая страшная сказка.

    Читать полностью
  • rhanigusto
    rhanigusto
    Оценка:
    61

    ...Песнь о Нибелунгах. Древнепермская версия...

    ...в перечне современных англоязычных окололитературных аргонизмов значится весьма интересный, полутехнический, и почти игрушечный, но весьма метко отражающий действительное положение, термин «page-turner». Дословно: страницелистатель. По смыслу — своеобразный аналог отечественной фразы «глаз не оторвать». Эффект, производимый «Сердцем Пармы» писателя Алексея Иванова (...бывшего фантаста, краеведа и смотрителя музея; а ныне — вполне себе прозаика, и разве только не эсквайра...), оказывает на читателя весьма схожее влияние. Вот только сказительные механизмы «Сердца...» работают не столь открыто и очевидно. А в несколько иной, параллельной, хоть и родственной плоскости. Получаемый на выходе эффект генерируется чуть ли не на уровне безусловных реакций. В том смысле, что пройдя определенный порог, расположенный где-то между третьей и пятой главами, перспектива остановиться ранее достижения окончательного, последнего предложения романа, представляется весьма сомнительной. Это при том, что прочитать хотя бы уже первую полусотню страниц здесь само по себе не малое достижение. А закончив чтение можно всерьёз готовится к приёму заслуженных поздравлений...

    ...обширное полотно центрального повествования истории пермских земель пятнадцатого столетия, описанное Ивановым, золочёной нитью оплетает славяно-уральский аналог мифа о золоте нибелунгов. Обезличенное и по-вселенски бесконечно замкнутое в себе самом кольцо здесь, правда, персонифицировалось увесистым, драгоценного метала и женского пола идолом. Но мораль, впрочем, осталась неизменной. От проклятых сокровищ добра ждать не приходится. Что же до технического исполнения текста, то в беспрерывном поглощении все эти буквально на ощупь различимые, корявые, ноздреватые и гротескно перекрученные слова, предложения, абзацы и главы, внутри читательского сознания превращаются в довольно-таки обременительные мыслеощущения. Их постоянно, и преимущественно в отрыве от самого процесса чтения, тянет обдумывать, перетирать, ковырять и обсасывать. Причём в основном — без особого практического результата. Ну, право же, как можно извлечь нечто осмысленное из, например, такого: «По обеим сторонам Торума сурово возвышались покосившиеся от времени балбаны сульдэ с сучьями-крыльями и лосиными рогами»? Но Иванов не просто прицельно, бездумно или наугад обсыпает читателя давно вымершими, ископаемыми, архаистическими терминами. А вполне осознанно и крайне умело саботирует напрямую самые чувствительные рецепторы системы распознавания слов иноязычного происхождения. Как результат: иттармы, хумляльты, возгри, тамги, хаканы, шибасы и ясаки роясь без счёта, беспрестанно и до самого финала жалят когнитивное восприятие раскалённым добела экзекуционным иглоукалывателем. Это ещё если не принимать во внимание тьму тьмущую ядовитых, диковинных имён собственных. Из которых Хэбидя-Пэдара, Вагирйома, Маньпупынеры, Йемдын и Кудын-Ош практически самые безобидные и беспоследственные. Ближе к третьей сотне листов, к слову, утомлённый мозг всё же окончательно капитулирует. И вместо того, что бы вдумчиво обрабатывать всю эту орфографическую несуразицу, смирившись, начинает отстранённо и безропотно давиться ею всухомятку. Роняя от усердия на пол крошки намертво склеенных, невыговариваемых буквосочетаний. И это именно они, ни в коем случае не «слова», как обозначено выше, нет. От таких «слов» в их здешнем изобилии, у современного книгопотребителя, незнакомого со стилем письма широко известного в узких ролевых кругах трешодела по фамилии Сальваторе, как бы падучая внезапно не приключилась...

    ...впрочем, всё это о «Сердце Пармы» искушённому читателю, конечно, уже давно известно. Ибо высечено было не только на каждой тематической литературной скрижали любого из книгочейских печатных или цифровых изданий, но даже и с обратной стороны соседского, напропалую исписанного мистическими пожеланиями и сакральными заклинания преимущественно непристойного характера, забора. Но вот тот факт, что Иванов состряпал без пары минут лучший шестисотстраничный кирпич славянской почтифэнтези с двухтысячного и чуть ли не до дня сегодняшнего, почему-то как правило упорно игнорируется. Да, как проза «Сердце...» честно признать — так себе. Рожали, нет, не горы, конечно. Да и родилась далеко не смешная мышь. И, тем не менее, стилистика хромает; диалоги откровенно сачкуют. Композиция, оставшись без внимания, попеременно то мается, то в открытую гоняет балду. Сюжетная интрига лениво, по-кошачьи в пол глаза, посапывает на печи. Но вот будучи поставленным среди всех этих «Волкодавов», «Огненных волков», «Шатунов», «Пророчеств Предславы», et cetĕra, et cetĕra; роман Иванова уже словно и не чудной, чумазый ушкуйник без роду-племени, а прямо таки Аполлон Бельведерский. И взором ясен, и челом светел, и станом атлант, и прозорливостью эллин. Если и не к прочтению, то уж определённо — к ознакомлению настоятельно рекомендуется...

    Читать полностью
  • Clementine
    Clementine
    Оценка:
    51
    Родину не надо искать или выбирать. Она найдется сама, когда ты станешь готов принять ее. И мне кажется, что ты готов. Теперь только встань на землю обеими ногами и скажи себе: «Здесь моя родина» — и проживи на ней всю жизнь. Это уже не трудно.

    Войти в Парму оказалось непросто. Через первые страницы плотного вязкого текста с обилием незнакомых труднопроизносимых слов мне пришлось пробиваться буквально с боем. Чем-то это напоминало одно наше давнее "болотное" приключение с подругой, когда мы с родителями поехали за клюквой и отстали от взрослых. Хлюпающая, уходящая из под ног земля с чёрными лужицами стоячей воды, гниющие останки чахлых деревьев, сырой полумрак, звенящий гнус и липкий страх, с которым с каждой минутой было всё сложней и сложней бороться...

    Это воспоминание, кстати, не покидало меня на протяжении всей книги. А особенно остро подступило при чтении главы "За синие леса". Князь Васька, ринувшийся в югорские чащобы с наивностью и бесстрашием трёхлетнего ребенка, вызывал и жалость, и гнев одновременно. В мире есть силы, против которых человеку поставить нечего. Есть нечто дикое, древнее, могучее, таящееся в самих недрах земли, перед чем человек — что былинка на ветру. Страшно! Ох, страшно, когда вдруг понимаешь это... И ведь знают, знают же люди, что природа не прощает небрежного к себе отношения и жестоко наказывает тех, кто нарушает её законы, — знают, но век за веком прут через леса и болота в погоне то за Золотой Бабой, то за чёрным золотом...

    Он брел сначала по колено, потом — по пояс. Было совсем неглубоко, но иногда он падал в ямы или болотные прорвы и плыл. Он тащился в воде бесконечно долго, нащупывая слегой путь, брел на закат, к своим, из давно иссякших последних сил, голодный, полусумасшедший, ничего уже не боящийся. Остров остался далеко позади, а затопленный лес все не кончался. Стояли в воде кривые березы; как руки кикимор, высовывались, изгибаясь, корни упавших сосен; шатры елок облепляла ряска. Всюду плавали сучья, хвоя, листья, шишки, куски мха и земли, трава, трупы мышей, хорьков, лис, недозрелые ягоды морошки, выкорчеванные пни. Князь Васька все тащился и тащился, раздвигая коленями и животом черную, страшную воду.

    Впрочем, книга не об этом. Книга о первых кровавых шагах московского государства по языческим землям древней Пармы, о первых попытках покорения тёмных лесных народов, о насаждении истинной веры и свержении идолов. О земле, не желающей быть порабощённой, жестокой, холодной земле, которую, прежде чем назвать своей, надо от души напоить кровью. Так напоить, чтобы мало не показалось. Честно говоря, "кровавость" книги меня по-настоящему испугала. Перебор отрубленных и оторванных голов, рук и ног порой доводил до тошноты — и никого, никого было не жаль, разве что князя Михаила, единственного человека во всей этой истории, которому по-настоящему хотелось помочь...

    Князь с поднятой хоругвью медленно ехал по Пелыму, и его, словно заколдованного, никто не замечал.<...>Князь знал, что увидит кровь и ужас битвы. Но вокруг него была не битва. Вокруг него бушевал напрочь лишенный страха безумный пир. Вот ратник подбрасывает вверх, хохоча, ребенка и ловит его, пронзая насквозь, на бердыш. Вот за изгородью высовывается по пояс старик вогул и бережно насаживает на кол отрубленную голову, еще дергающую губами в беззвучном крике. Вот рядом другой охотник-пермяк, придавив коленями чьи-то елозящие ноги, вспарывает обнаженный живот, достает руками черную, дымящуюся печень и впивается в нее зубами. Вот посадский мужик на ходу смахивает мечом с плеч голову вогула и, пока безглавое тело еще бежит, за волосы кидает ее мертвецу в спину, сшибая с ног.

    Не думаю, что "Сердце Пармы" стоит рассматривать с точки зрения исторической достоверности. Одни вогулы-смертники на боевых тонконогих лосях чего стоят. Нет, у Иванова историческая реальность плотно обрастает фэнтезийными элементами, которые, хочешь не хочешь, так и выпирают на первый план. Так что вряд ли исторический князь Михаил и другие реальные участники истории были таким, как рисует их Иванов, но образы получились самобытные, яркие, запоминающиеся. И, если бы не излишняя кровавость и натуралистичность описаний, я бы даже занесла "Сердце Пармы" в список своих любимых произведений. А так — очень хорошо, мощно, но... слишком жестоко.

    Читать полностью
  • Оценка:
    1
    Захватывающее чтение! Не берусь судить насколько исторически достоверно, но при чтении погружаешься в атмосферу древней Руси!
  • Оценка:
    Изумительная книга!!! Немного правды и немного сказки!!! Автор снова не разочаровал!!!
  • Оценка:
    Великолепно
  • Оценка:
    👍👍👍👍👍👍👍👍👍👍👍👍