Здесь бурлаки уже обступили и схватили взахлёб воющего Логина. Логин, лёжа, извивался на окровавленных досках. Осташу затошнило, когда он увидел, во что превратилась рука подгубщика.
Фиска, стоя на коленях, заголила ляжки, отрывая полосы от подола своего сарафана.
– Сейчас, сейчас, дядя Логин… – бормотала она.
– Ты уж потерпи… – бубнил кто-то из бурлаков.
Исчез разбойник так же, как и жертвы его исчезали. Говорят, что те, кого сгубил Пермяков, стали про́клятыми душами: ни в рай, ни в ад они не попали. Растаяли.
Его положили в гроб, выкопали яму, поставили гроб на дно и яму засыпали. А когда засыпали, то увидели, что могильная раскопанная земля пришлась вровень с нераскопанной, будто пустую яму завалили. Раскопали яму – и точно: нет гроба с Пермяковым.
Был он, говорят, страшным человеком, но страшным не по лютости, а по тайне своей. Он грабил барки, коломенки, дощаники, шитики – все суда, что проплывали мимо. Грабил так, что никто этого не видел, и ничего после воровства его не оставалось: ни людей, ни могил, ни железа с чугуном, ни щепочки от судна. Куда он всё девал, как справлялся в одиночку? Никто не знал. Барки пропадали, Пермяков богател, а за руку его поймать не могли.
Конёк – окаменевший конь Ульянки-Чусовлянки, стрелецкой жёнки, чья бабья дружина остановила татар… Не надо было их останавливать. Пусть бы татары согнали с Чусовой всех вогулов и всех русских, чтобы никогда одни других не видели и не знали, чтобы не было никогда человеку прелести истяжельчества, чтобы не горела заживо душа при мысли о вогульской девчонке…