Глава 2. Вокзальный вор

В начале мая 1955 года майданщик Тишка, по паспорту Тимофей Семенович Заикин, 32 лет от роду, ранее судимый, будучи в Ленинграде, украл у одного истомленного дорогой господина обшарпанный коричневый чемодан. Запершись в вонючей кабинке привокзального туалета, он вскрыл его и обнаружил среди груды несвежего белья деревянную коробочку желтого цвета. В ней на бархатной синей подкладке хранилось нечто твердое напоминающее по форме мелкое куриное яйцо. Оно таинственно мерцало истекающей из самой глубины голубоватой дымкой и совершенно поразило его воображение. Пока он думал, что бы это могло быть и как этим правильнее всего следует воспользоваться, в дверь кабинки решительно постучали и твердый, привыкший отдавать властные распоряжения, голос потребовал выйти.

Тишка быстро засунул яйцеобразное нечто в карман брюк, наспех закрыл чемодан, и открыл дверь.

– Вот он! – тут же раздался вскрик господина в черном пальто, и в плечо Тишки впились пальцы мордатого милиционера.

– Это не мое! – взвизгнул воришка, отбрасывая от себя чемодан, – Я его тут нашел. Он тут стоял у толчка. Я его сдать хотел… в эту… в милицию. Мамой клянусь!

– Ага, попался! Это мой чемодан. Товарищи, он украл у меня чемодан. Он вор, – господин в пальто подхватил свою собственность, привычным движением откинул крышку, молниеносно достал деревянную коробочку, встряхнул, открыл и охнул, – Где?.. Где!.. Здесь лежало… Где?!..

Тишка отрицательно мотнул головой, мол, не знаю, это не я, а про себя подумал: «Все, спекся. Застукали». И ринулся напролом:

– Не виноватый я, гражданина начальник. Граждане, невиноватого схватили. Не я это. Не мое. Оно тут стояло. Не брал я ничего, мамой клянусь, гражданин начальник. Граждане дорогие, не допустите несправедливости. Завиноватить хотят. Ошибается, товарищ. Он его тут забыл. Бросил, а на меня гонит. Не брал я ничего. Врет он.

– Где? Где – то, что лежало тут? – напирал потерпевший, – Где?.. Отвечай!

– Не знаю я ни чего. Поклеп это. Напраслину на меня наводите. По нужде я зашел, а он тут стоит. Сам его тут оставил. Я зашел, а он стоит. Я и знать ничего не знаю. Думаю, забыл кто. Хотел в милицию отнести. Не брал я его. Не знаю ничего. Невиноватый не в чем. По нужде зашел, – тараторил Тишка.

– А ну, посмотрим, – сказал милиционер, притягивая к себе задержанного с явным намерением облазать его карманы.

– Ой, плохо мне, чей-то, братцы. Ой, граждане дорогие, плохо. Больной я. Живот у меня… хвораю…, – взмолился тот, перегнулся пополам, одной рукой схватился за пузо, а другой быстро юркнул в карман, намереваясь сбросить улику на пол. Но бдительный милиционер тут же блокировал его движение.

– Меня, гад, не проведешь, – злорадно осклабился он.

– Не брал. Не знаю. Не виноват. Больной. Чемодан тут стоял… – пролепетал Тишка, – Ой, плохо мне, братцы, тошнит…

– В кармане оно у него, в кармане, – озарило обворованного в пальто, все еще потрясающего пустой коробочкой.

– Щас блевану, – возопил Тишка, и издал утробный убедительный звук, моментально возымевший определенное действие на окружающих, особенно на милиционера, ибо тот, несмотря на повседневную работу с отбросами общества, явно не имел желания марать свое форменное обмундирование.

Воспользовавшись ослабшей хваткой, воришка молниеносно отправил подлую вещицу из кармана себе в рот, справедливо рассудив, что только таким способом сможет избавиться от обременяющей его улики. Вряд ли у кого появиться желание извлекать её из глубин канализации. Однако, этот маневр не ускользнул от внимания возбужденного потерпевшего.

– Он у него, – закричал тот, – Я видел. Он его в рот сунул. Ворюга.

Милиционер вновь мертво вцепился в Тишку, и тому ничего больше не оставалось, как проглотить проклятое яйцо, несмотря на всю неприятность прохождения твердого не разжеванного предмета через узкое горло. Но что не вытерпишь ради свободы, век бы ее не покидать. Произведя натруженное глотательное движение, Тишка дернулся, обмяк и осел на пол.

– Проглотил, – обреченно выдохнул хозяин чемодана, – Сволочь какая. Товарищи, он его проглотил. Он его проглотил, скотина. Убью!

– В отделение, – резко скомандовал милиционер, осадив разбушевавшегося хозяина содержимого деревянной коробочки – Понятые, пройдите за мной. И вы, то же, – указал потерпевшему, – Там разберемся.

* * *

В линейном отделении милиции, куда вскоре Тишку доставили в сопровождении милиционера, бдительных граждан и разгневанного хозяина чемодана, при обыске у его обнаружили вагонный ключ, довольно крупную сумму денег, женские ювелирные украшения в виде витой цепочки, брошки, серег и колечка желтого металла с белыми камнями, предположительно – бриллиантами от трех до десяти карат. На вопрос чье и откуда задержанный категорически заявил, что все принадлежит лично ему и куплено на трудовые доходы, что он приехал в город жениться, и просит не марать грязными предположениями подарки его невесты. Вел он себя нагло и вызывающе, как и положено, по его представлению, несправедливо оклеветанному добропорядочному гражданину, хотя внутренне, понимал всю тщетность эмоционального сопротивления бездушной машине карающего правосудия.

По настоянию потерпевшей стороны, к этому времени обозначенной в протоколе товарищем инженером Лыковым К. П., приглашенные медицинские работники, произвели необходимые чревопромывочные процедуры. Положительного результата они не дали, зато предоставили Тишке возможность затопить тихую атмосферу дежурной части неимоверными визгами, стонами и возмущениями.

– Выйдет естественным путем, – Заключил седовласый врач, скорой медицинской помощи, – Видимо, если что и было, то оно прошло дальше, в кишечник. Ждите. Если, конечно, оно там есть.

– Вскрытие. Надо делать вскрытие. Надо отправить его в больницу и сделать вскрытие. Неизвестно, что с ним теперь будет. У него может быть закупорка кишок, – напирал разгоряченный инженер.

– Я ничего, простите, не просматриваю, – возразил доктор, – Я не могу утверждать, что оно там есть. Но не могу утверждать и обратного. Не беспокойтесь, организм прекрасно справляется с подобными неприятностями. Или он его переварит, или вытолкнет, или это проявит себя иначе. Вы же сами убедились, что в желудке ничего нет.

– Это черт знает что такое! Оно твердое. Оно не могло перевариться. Оно не может перевариться. Оно должно хорошо просматриваться, как камень, – не унимался обворованный Лыков.

– Не спорьте со мной. Я не первый год в медицине и прекрасно могу различить, когда человек глотает камень, а когда что-нибудь иное, – возмутился эскулап.

– Что значит иное? – воскликнул потерпевшей.

– Я имею в виду растворяющееся, так сказать, усваиваемое естественным порядком – уточнил врач.

– Оно не растворимо. Оно не может быть растворимо. Я проверял. Я воздействовал на него кислотами. Оно неизвестно вообще, что такое. Возможно, оно вообще неземного происхождения. Возможно это – осколок метеорита. Если бы вы его видели, у вас не осталось бы ни малейших сомнений! Возможно, это имеет огромную научную ценность. Это таинственное нечто вообще неизвестно как может воздействовать на организм человека. Если бы вы только имели возможность, хотя бы один раз увидеть это, вы бы не стали вести себя столь равнодушно, – заключил инженер Лыков.

– Вот и прекрасно, – насупился доктор, – Вы имеете возможность произвести наблюдение. Можете, так сказать, поставить эксперимент. Я же, простите, ничего больше сделать не могу. Тем более, что я, как вы утверждаете, этого не видел. Если бы я его хотя бы имел возможность прощупать. Но я, простите, ничего не прощупал. Твердый предмет, как вы сказали, такой величины не может не прощупываться. Как я могу утверждать, что он там есть? Ждите. Наблюдайте. Если хотите, ставьте ему клизмы. Но больше я ничего вам порекомендовать не могу.

– Что же это вы, товарищ, такую ценность обычным багажом возите, – вмешался дежурный офицер, оформляющий материал по задержанию Тишки.

– Я обнаружил его случайно. Практически в последний день, – пояснил Лыков, – Можно сказать, выменял на кусок хлеба. На базаре. Откуда оно взялось у того, кто мне его отдал, простите, – понятия не имею. Он утверждал, что нашел. Я вез его в институт для исследований. Вы понимаете? Мы же еще ничего об этом не знаем. Это же уникальная научная находка.

– Остается только сожалеть, относительно вашей утраты, но, надеюсь, все обойдется. Ставьте промывочные клизмы утром, днем и вечером и максимум через два дня все станет ясно. Желаю, вам, всего хорошего, – закончил врач, собирая свой нехитрый медицинский реквизит, – Надеюсь, ваша находка скоро себя покажет. До свиданья, – он поднялся и направился к выходу, – Если пациенту станет, вдруг, плохо, немедленно вызывайте.

* * *

Рекомендации доброго доктора относительно регулярной клизмы пришлись по душе незлобивым сотрудникам правопорядка, изнывающим под спудом серых милицейских будней. Их старинные примитивные методы физического выбивания показаний с помощью кулака просто померкли перед перспективностью идеи промывания мозгов посредством гибкого шланга. Тем более, что того требовали законы высшего гуманизма, ибо проведение данного мероприятия диктовалось, прежде всего, медицинскими показаниями. Поэтому, весь наличный личный состав линейного отделения милиции принял активное и посильное участие в спасении здоровья пострадавшего гражданина, тем более, что обстоятельства требовали возвращения государству уникальной научной находки, по заверениям инженера Лыкова.

Мелкий залетный майданщик упорным отрицанием своей причастности к краже государственного имущества только усугублял свое незавидное положение. Воодушевленные простотой нового подхода в установлении истины по делу доблестные слуги Фемиды незамедлительно доставили из соседней поликлиники опытную процедурную сестру. Сразу по прибытии она не замедлила приступить к исполнению своих служебных обязанностей и с Тишкой особенно не церемонилась. Оказываемая ею врачебная помощь напоминала скорее изощренную экзекуцию, чем мероприятие лечебного назначения. Для начала, по настоянию дежурного офицера, она вкачала ему внутрь ведро мыльного раствора, после чего Тишка готов был поклясться в чем угодно и подписать любые признания. Но, как известно, истинная правда является таковой, только если она выстрадана по-настоящему. Поэтому к подписанию признательного протокола его допустили только после третьего вливания, когда под давлением очистительного потока его ослабевшее сознание прояснилось едкими парами нашатырного спирта.

Однако, если блюстители общественного порядка и нравственности результатами нового метода остались вполне довольны, то инженер Лыков продолжал нервничать. Осматривая третье ведро с содержимым Тишкиного чрева, он не находил в нем того, ради чего принимал на себя такие страдания.

– Я требую продолжения процедур, – заявил он.

– До утра больше нельзя, – возразила усатая медсестра, сворачивая длинный резиновый шланг, – Бесполезно. Все равно ничего не выйдет.

– Нет, я требую, – настаивал инженер.

– Гражданин, вам же сказали нельзя, – благодушно произнес дежурный офицер, подкалывая Тишкины признания к протоколу задержания, – И к тому же бесполезно. И к тому же посторонним тут не место. И к тому же… идите отдыхать. До свиданья, гражданин Лыков. Если что будет, не волнуйтесь, мы подберем. Теперь он от нас никуда не денется, – и, обращаясь уже к Тишке, погрозил коротким волосатым пальцем, – Что бы к утру яйцо снес, петух, мать твою…

* * *

До утра Тишку определили под постоянное наблюдение в «аквариум» или «обезьянник», угол комнаты, специально отгороженный решеткой от дежурного, куда помещают свежезадержанных мелких правонарушителей. Дабы втихую он ничего не смог учинить, его руки сковали наручниками. На случай острой надобности в углу поместили приемистую парашу.

Несмотря на все уговоры и увещевания инженер Лыков остался на ночь в отделении производить наблюдения. Он устроился на скамейке прямо напротив «аквариума» и пристально наблюдал за своим недругом, стараясь не упустить ни одного странного проявления в поведении или, быть может, физиологии, потому как, заключил он, если случиться страшное, то всем может не поздоровиться. На что вновь заступивший дежурный по отделению, войдя в курс дела, сурово заметил: «Ничего. Если превратиться в черта, я его сразу пристрелю».

Приближалась полночь. В «аквариуме» от количества задержанных бродяг и алкоголиков становилось все теснее. Руки у Тишки затекли. Нестерпимо хотелось спать. Невероятная слабость после утомительных процедур буквально сваливала с ног. Он то и дело проваливался в какой-то полубредовый туман, полуобморок или полусон, откуда его грубо выдергивали окрики инженера и стакан холодной сырой воды.