Хроники Чёрной Земли. Камень, что пьёт Ка

— …когда он не строит, не лечит и не смотрит в небо, он всё время пишет, — сказала юная Ини-Нет-Кас, глядя в сторону царского писца, но обращаясь к матери пер’о Ини-Маат-Хап. — Зачем он тратит на это время? Лучше бы поиграл со мной.

Царица улыбнулась и запустила пальцы в кудри внучки, взъерошив их.

— Он ловит голос Ка в письменах, дитя моё. А Ка — не птица, что возвращается по зову. Улетит — и не сыскать.

— Но ведь Ка может повторить!

— Пока ты молода, он шепчет тебе одно и то же. Но придёт день, когда голос его стихнет. И тогда пожалеешь, что не поймала его слова в сети папируса, как делает наш полезный Яхим.

— Чем он так полезен? — надула губки Ини-Нет-Кас. — Он даже не смотрит на меня.

— К тебе приходят твои слуги с веерами и сладостями…

— Он тоже мой слуга! — возмутилась царевна.

— Но он слуга иного рода. Вспомни, когда духи вошли в тебя, и хет твой начал сохнуть, как тростник в зное… Никто не мог спасти тебя. Яхима здесь не было, и мы все боялись, что ты уйдёшь в страну Хентиаменти… — глаза старой царицы покраснели при тяжёлом воспоминании.

— Вот видишь! Его здесь не было.

— Да, он был в пути… но едва услышал зов — два дня не смыкал очей. И прибыв, не лёг отдохнуть, а сел у твоего ложа. Это он вернул тебя нам.

— Ну и что? — капризно спросила Ини-Нет-Кас.

— Всё, что он записывает, сатсаис¹, помогает ему исцелять болезни, а твоему итефу управлять страной, — пояснила Ини-Маат-Хап.

— Лучше бы он поиграл со мной, — царевна вернулась к тому, с чего начала. — Наверное, я скажу итефу, чтобы наказал его!

Царица взглянула строго:

— Яхим — единственный в Обеих Землях, кого твой отец не может наказать, не наказав сам себя и весь Кемт, — сказала царица. — Запомни это, моя дорогая.

Она поцеловала Ини-Нет-Кас в макушку и встала.

Яхим вероятно услышал их речи. Он поднял голову, улыбнулся девочке, отложил папирус, закрыл сосуд с чёрной краской и, подошёл. Низко склонившись, он ждал, пока детский голос не сказал:

— Говори же, тепе².

— Госпожа говорила обо мне?

— Да! — подтвердила Ини-Нет-Кас. — Поиграем, как в прошлый раз!

— Если госпоже разрешат, то я с радостью возьму её с собой смотреть на строительство пер-джеда, — он вопросительно посмотрел на Ини-Маат-Хап, и та кивнула.

— Я пойду с вами, — сказала она.

По пути к херет-нечер она наклонилась из своих носилок к Яхиму, который нёс царевну на руках, а та, смеясь, щекотала ему шею.

— Скажи, Яхим, — голос её стал тише, — зачем нам такой громадный пер-джед?

— Так пожелал Нечерихет… — уклонился он.

— Он говорит, что твои слова были причиной.

В воздухе стоял запах известняковой пыли. Яхим взглянул на дальние холмы.

— Кемт — не единое тело. На болотах и в верховьях люди говорят разными устами³, кланяются разным богам. Вражда растёт, как тростник после разлива. Но когда они увидят эту громаду, высящуюся до небес, — поймут: пер’о — не человек, а бог.

— И это всё? — спросила царица. — Ка шепчет мне: ты не договариваешь.

Лицо Яхима стало суровым.

— Ты ещё не ступала на место работ, о, сиятельная. Видела лишь издали?

— Даже издали — дух захватывает, — кивнула Ини-Маат-Хап. — Когда эти ярусы стали расти и расширяться…

— Первые расчёты были неточны. Пришлось менять замысел. Но теперь… — он указал на шесть ярусов, уходящих ввысь, — почти готово. Осталось возвести только двор вокруг. Подойдёшь ближе — поймёшь.

Когда до подножья осталось сто локтей, Ини-Маат-Хап вдруг выскочилаиз носилок. Её лицо преобразилось: глаза засветились огнём, каким сияют лишь в юности, ноздри раздулись, тело вытянулось, будто прикоснулось к невидимому столпу света.

— Ты чувствуешь? — спросил Яхим.

— Да, — выдохнула она. — Ты черпаешь отсюда силу?

— Не я. Видишь этих людей? — он указал на тысячи рабочих, тащивших камни. — Многие из них уже ушли в Дуат.

— И?..

— Это искупление, — тихо сказал он. — Пока их Ка вплетается в камень, Маат не дрогнет, и Хапи не отвернётся от Кемта.

Царица побледнела.

— Плата за разливы — страдание?

— Не только за разливы, о, царица. Но уста мои скованы богами. Больше сказать не могу.

Мать пер’о нахмурилась.

— Боги не дозволяют тебе говорить матери Божественного Телом⁴?

Яхим молча наклонил голову.

— И надолго ли это… искупление?

Яхим развёл руками.

— Боги безмолвствуют. Но по знакам, — шесть или семь поколений.

— А мой сын… — впервые за годы она произнесла его личное имя. — Он знает?

— Столько, сколько нужно знать. Что это — его слава. Что из него — прямая дорога в Тростниковые поля Иалу.

— Прямая? — недоверчиво спросила Ини-Маат-Хап. — Минуя зал Двух Истин⁵?

— Да, — сказал архитектор. — И тебе, о, властительная, не взвесят сердце. Гробницу твою воздвигнем рядом, — он указал рукой в сторону чуть южнее пер-джеда.

— Такую же громадную?

— Нет. Но важнее. В ней будет соль этого херет-нечер.

Тень легла на лицо царицы.

— Нет, Яхим. Ка говорит: Гер-Аха⁶ не место для моего хат. Ближе к Полям Иалу⁷, — лучше.

— Путь не всегда короче из места, которое ближе, — возразил Яхим.

Она промолчала.

— А они… — она кивнула на рабочих, — чувствуют то же, что я?

— Да, — сказал Яхим. — И я не знаю, как это изменить.

Царица непонимающе посмотрела на него.

— Не надо, чтобы они чувствовали, как царица, — уклончиво сказал он.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — вздохнула она. — Хочу осмотреть облицовочные плиты.

Яхим покачал головой.

— В прошлом месяце одна из плит упала — шестеро погребены. Я не хотел бы, чтобы с тобой или с маленькой царевной, — он указал на Ини-Нет-Кас, которую разморило на солнце, и теперь она сладко посапывала в носилках под балдахином, — случилось несчастье. Подожди, пока завершим облицовку. Тогда я покажу тебе всё. Даже то, что внутри.

Позже, возвращаясь во дворец, Ини-Маат-Хап молчала. Она чувствовала: Яхим умолчал о самом главном.

***

— …Ини-Маат-Хап чувствовала, что Яхим умолчал о самом главном, — сказал старик, останавливаясь на тропе. — Нечерихет же лишь изредка приезжал подивиться на гробницу. Больше он знать не желал.

— Подивиться? — рассеянно спросил Ма-Хеса. — Разве он не сам задумал её? Мут говорила…

Вечер опускался. Белые стены давно скрылись за горизонтом. Справа, насколько хватало глаз, простиралась пустыня, кое-где взлетавшая к небу известняковым холмом или одинокой скалой. Слева нёс свои воды величественный Хапи, даруя свежесть и прохладу. Ни жилья, ни пастбищ — лишь камень да песок.

Ма-Хеса поёжился и запахнул накидку.

— …и больше он ничего не хотел знать, — закончил старик.

— Не пора ли искать ночлег… — несмело спросил юноша. — Да и поужинать бы.

Старец бросил на него недовольный взгляд.

— В твоём возрасте я думал лишь о веселье и приключениях. Ты идёшь по прекраснейшей земле, вот-вот над тобой потечёт небесный Хапи⁸… и спрашиваешь меня о еде.

— Когда он потечёт, будет темно, — возразил Ма-Хеса. — А на камнях ночуют духи, что похищают хет.

Старик снова сердито взглянул на него.

— Нам предстоит идти ещё много дней, и негоже тратить время на поиски места, где можно поспать. Там, — он махнул рукой в сторону Хапи, — найдётся местечко, где можно укрыться от ветра. Мы свернём туда в любое время. У тебя в мешке лежат факелы, ты зажжёшь один из них, и мы быстро выберем место для отдыха.

Ма-Хеси недовольно поморщился, и это не ускользнуло от старика.

— Эх! — махнул он рукой. — Хорошо, пойдём искать пристанище.

Они свернули к реке, рассчитывая найти какое-нибудь рыбацкое поселение. Вскоре на горизонте, действительно, показались несколько лачуг, выстроенных из тростника и ила вперемешку с глиной. Пока они шли к ним, короткие сумерки успели угаснуть, и только несколько огоньков, говорящих о присутствии людей, служили им ориентиром.

Они вышли к трём крохотным хижинам, прилепленным друг к другу так тесно, будто испугались одиночества. Стены лачуг опирались на несколько вкопанных в землю столбов. Поднимавшийся ветер наполнял стены словно паруса, и они начинали раскачиваться как лодка на волнах.

На звук шагов из первой хижины вышел молодой рыбак. Он равнодушно скользнул взглядом по Ма-Хесе и радушно улыбнулся старику.

Примечания:

1. Сатсаис (др.-егип. sat.s is) — дочь сына её, внучка.

2. Тепе — раб (др.-егип.)

3. Письменный язык в Верхнем и Нижнем Египте не отличался. Но поскольку при письме пропускались гласные, то в разных местностях между согласными вставлялись разные гласные, из-за чего некоторые слова изменялись до неузнаваемости. Письменный язык был средством коммуникации, понятным всем жителям, как Долины, так и Дельты.

4. Нечерихет — Божественный телом (др.-егип.).

5. В зале Двух Истин происходило взвешивание сердца умершего, от результата которого зависела его дальнейшая судьба.

6. Гер-Аха — четырнадцатая иат (область) Полей Хотеп в Дуате. Египтяне считали, что она локализована в районе Иуну (Гелиополь).

7. Поля Иалу — вторая иат Полей Хотеп в Дуате, по поверьям египтян, находилась возле города Абджу (Абидос).

8. Млечный Путь

Глава девятая. Между миров

Костя летел по длинному тоннелю, стены которого слегка мерцали, испуская тусклое сине-фиолетовое сияние. Это сияние было слабым, но достаточным для того, чтобы ориентироваться в пространстве вокруг. Где-то далеко впереди контрастно чернело пятно, к которому он и летел. Полёт был неприятным, всё ещё кружилась голова, накатывали приступы тошноты, казалось, что вот-вот его вырвет, но приступ проходил, а головокружение не отпускало и оставалось ощущение бесконечного полёта к тёмному пятну в конце тоннеля.

В мыслях царил сумбур. Косте казалось, что он сходит с ума. О-м-м-м-о-м-м-м — вибрировало вокруг, и он будто растворялся в этом звуке. Волнами накатывала слабость, Костя не понимал, что происходит, да и не хотел ничего понимать. Он жаждал покоя и тишины, а в голове стоял шум, стоял гул, не утихали крики и визг. Среди хаоса иногда пробивались отдельные слова, и Костя различил призыв куда-то идти. «Ко мне! Ко мне!» — раздалось несколько раз требовательно, но затем и эта фраза утонула в сплошном скрежете, лязге и гуле. Костя попробовал заткнуть уши, но не нашёл их. Не нашёл он и своих ладоней, которыми мог бы защититься от раздражающих звуков. В тусклом сиянии он попытался разглядеть своё тело, но быстро убедился, что и тела нет.

Костя испугался и попробовал привести мысли в порядок. Для этого он напряг всю свою волю и с трудом открыл глаза. Первое, что он увидел — несколько покрытых облупившейся жёлтой краской дощечек скамейки, на которой лежало его тело. «Слава богу, нашлось…» — мелькнула мысль, и он попытался повернуть голову, застонав от тупой боли, сдавившей виски и плющившей мозг. Но немного повернуться удалось, и теперь Костя увидел асфальт и розовую стену здания на противоположной стороне улицы. А рядом — движение.

Кто-то шёл от стены — медленно, будто сквозь густую воду. Каждое его движение резало Костю, как яркий свет с похмелья. Он зажмурился, надеясь укрыться в тишине, — но и тишины не было. Был голос.

— Вот она… забери её… — прошелестел он внутри черепа, сухой и древний, как пустынный ветер, с лёгким, незнакомым качением «р», будто говорящий принадлежал к какой-то иной реальности.

И тут же — второй голос. Мягкий, струящийся, на языке, в котором каждый звук — поцелуй и мольба. Он не просил — звал. Не для себя — для него.

Костя заставил веки разлепиться.

Перед ним на коленях стоял старик, будто сошедший с фрески забытого храма. Лицо — сплошная сеть морщин, как трещины на каменистой земле пустыни. Борода — длинная, седая, спутанная, будто столетиями нерасчёсываемая. На нём — чёрный плащ, под плащом — клетчатая рубаха и шарф, но эти детали казались маскировкой, случайной оболочкой для чего-то, принесённого из иного мира.

В вытянутых руках старик держал предмет, белый, блестящий — ящичек? Ларец? Костя не мог удержать на нём взгляд — он будто ускользал из фокуса, как живой. Блеснула лазурь, словно яркая звезда вспыхнула в чёрном небе. И пропала.

И вдруг, между ними — она.

Женщина в простом платье стояла к Косте спиной. Движения её — плавные, неторопливые, будто она не поднимала старика, а удерживала от полёта. Волосы — тёмные, блестящие, тяжёлыми локонами спадающие на плечи и дальше, на спину. Костя не видел лица, но красота её гипнотизировала, не показываясь.

— Ленка… — прошептал он, и женщина обернулась к нему.

Словно в тумане попытался он разглядеть её лицо, но оно уплывало и уплывало куда-то, не давая себя увидеть. Костя протянул к ней руку и… уронил её.

Он попытался встать, и боль пронзила череп, будто гвоздь времени вколотили в висок. На миг всё погасло.

Когда зрение вернулось, они уже уходили.

Старик шёл, согнувшись, но не от слабости — от тяжести своей ноши. Женщина шла рядом, обняв его рукой за плечи, и чуть склонив к нему голову, будто прислушиваясь.

Последнее, что увидел Костя — её профиль: не лицо, а силуэт богини с фрески, алые губы, высокие скулы, взгляд, устремлённый вдаль — туда, где, кажется, что-то ждёт её — что-то неизвестное и неотвратимое, как рок.

Голоса доносились, как эхо из пещеры:

— …забери… она не моя… — дребезжал старик.

— …спокойно… скоро всё кончится… — отвечала она, и голос её был глубоким, тёплым, обволакивающим.

— Там зверь… зверь… он ищет это… — снова вибрировал голос старика.

— Постойте… — прошептал Костя, хрипло, почти беззвучно.

Он повернул голову — дважды, трижды.

Но тротуар был пуст. Только пыль, жёлтые и синие цветы у обочины, и тишина, тяжёлая, гнетущая тишина.

Что это было? Сон? Видение?

Или он увидел тех, кто ходит между мирами, нося в белом ларце проклятие и надежду?