Глава пятая. Крест и нож

Прошло ещё три вечности. Три вечности в полной тьме — только контур вокруг люка слабо светился, а потом и он погас, и Клякса понял, что наступила ночь. Кровью жажду утолить не удалось, но возникло ощущение сытости. Клякса понимал, что ощущение это было ложным — такое иногда возникает от стакана томатного сока, или даже воды. И продлилась сытость недолго — очень скоро под ложечкой засосало, и голод схватил его железными клещами. От потери крови у Кляксы слегка кружилась голова, другие ощущения отступили на задний план — даже жажда сильно не мучила, хотя за сутки он выпил только полстакана собственной крови. В какой-то момент захотелось в туалет. Желание всё нарастало, и когда вокруг люка наверху снова возникла светлая каёмка, терпеть стало невыносимо. Клякса заёрзал на кресте в попытках снизить давление на мочевой пузырь, но становилось только хуже.

Он не спал с того момента, как очнулся, — не спал от страха и от возбуждения, но, в конце концов, слабость и усталость сделали своё дело, и Клякса забылся тревожным и прерывистым сном, даже не сном, а бредом — это была смесь видений, которые он не запомнил, и реальных страхов. Много часов он провёл в полузабытьи и окончательно очнулся, только почувствовав, как по ногам стекает жидкость. Через несколько секунд он и запах почувствовал — тот неприятный запах, который распространён в общественных уборных.

Когда к концу подходила третья вечность, снаружи, наконец, раздался шорох, и спустя несколько секунд поднялся люк. На фоне тёмного бревенчатого потолка появилась физиономия Толика, который опускал лестницу.

— Ты не бойся, — сказал он через несколько минут, стоя к Кляксе спиной. — Тя тут никто не найдёт. В этой глуши, наверное, лет сто никто, кроме нас с тобой, не бывал.

Он замолчал и повернулся к Толику. Ноздри его шевелились.

— Чем воняет? — спросил он, оглядывая Кляксу сверху донизу. — Ты что, обоссался, что ли?

Он резким движением ударил Кляксу в солнечное сплетение, и тот взвыл.

— Ты что, сука, потерпеть не мог?! — следующий удар пришёлся по лицу. — Как мне теперь тут находиться, не подскажешь? Как кормить тя, поить, если тут повсюду ссаньё?

— Отпусти меня… — безвольно выдохнул Клякса. — Послушай, хочешь я тебе деньги платить буду? Каждый месяц буду отдавать, сколько скажешь…

— Деньги? — успокоившись, переспросил Толик. — Нет, Андрюха, деньги твои мне не нужны. Мне от тя вообще ничего не нужно.

— А зачем тогда ты меня здесь держишь?

Толик пристально посмотрел в его глаза.

— Долго рассказывать… но если ты хочешь знать… Ладно, всё равно тя покормить надо. Пока приготовлю, то да сё, время будет.

Он взял в углу бумажный мешок и стал что-то из него пересыпать в сооружение, которое Клякса не мог рассмотреть из-за темноты. Затем там же рядом он взял пузырёк и вылил из него какую-то жидкость. Через несколько секунд вспыхнуло пламя.

«Мангал, — догадался Клякса. — Мясо, что ли, печь будет?»

— Шашлычка хочешь? — спросил Толик. — Щас похаваешь.

Пока Клякса шарил глазами в поисках пакета с мясом, Толик достал из кармана перочинный нож и задрал ему штанину на правой ноге, брезгливо избегая прикоснуться к мокрой материи. Не успел Клякса что-либо понять, как он с размаха всадил ему лезвие в икроножную мышцу. Клякса заорал от боли, а Толик ловким движением вырезал из ноги кусок мышцы. Нога взорвалась жаром, и тут же хлынула струя крови, под которую Толик быстро подставил банку, а сам перехватил резиновым жгутом ногу выше раны.

— Это, чтобы ты много крови не потерял, — объяснил он. — Что толку, если я тя накормлю, а ты помрёшь от потери крови?

Он прошёл к мангалу и нанизал кусок вырезанного мяса на шампур. Затем уложил его над тлеющими углями и повернулся к Кляксе.

— Через полчасика, думаю, испечётся, — сказал он. — Правда, я человечину никогда не запекал, могут быть неожиданности, но с голодухи-то ты всёрно съешь…

Боль в ноге утихала, но осталось саднящее ощущение. Из мангала доносилось шипение — то плоть жертвы отдавала жаровне последнюю влагу.

— Ты зачем это… — заикаясь, говорил Клякса. — Ведь я теперь инвалидом…

— Да ну… не останешься ты инвалидом, Андрюха.

— Как… я теперь… ходить…

— Ходить? — удивился Толик. — А где ты собрался ходить? Нет, дружище, ходить те больше не придётся. Остаток жизни ты проведёшь на этом кресте.

Он посмотрел на Кляксу:

— Ты, между прочим, знаешь, что я спецом узнавал, как надо резать, чтобы ты мог прожить подольше? Если бы я попал в артерию, ты бы и часа не прожил — истёк бы кровью. А если тя не резать на части, то сдохнешь от голода раньше времени.

Его взгляд упал на банку с кровью на полу.

— Кстати… Пить-то, наверное, хошь? Давай попьём.

Он поднял банку с пола и поднёс её ко рту Кляксы.

— Ну-ну, открывай рот-то. А то уйду и останешься тут без жидкости до завтра.

Он снова достал нож, всадил лезвие прямо в губу и, действуя им, как рычагом, раздвинул Кляксе зубы. Затем несколькими порциями вылил ему в рот кровь из банки.

— Ты знаешь, Андрюха, — продолжил он, поставив банку в угол, — когда мне было восемь лет… или семь, ко мне ночью пришёл чёрт. Ты-то, поди, никогда чёрта не видел, ну кроме меня, понятно. А у меня тогда батя на войну ушёл, и я попросил чёрта, чтобы у меня в жизни и без бати всё было ок. Он сказал: «Вообще те надо ждать Хозяина, но я, типа, постараюсь». И ушёл, а я описался. Утром встал весь мокрый, вот как ты щас.

Он несколько минут молча смотрел на Кляксу, который от боли и потери крови почти ничего не соображал.

— А потом батя исчез. Через несколько лет оказалось, что его там на кусочки разорвало. Года через три мы руку его схоронили. А я с тех пор ждал Хозяина. Всё ждал и ждал…

— Зачем я… тебе? — с трудом двигая окровавленными губами, спросил Клякса.

— Мне ты не нужен, — спокойно ответил Толик и провёл по его лбу ладонью, словно ставя невидимую печать. — Ты нужен Хозяину.

Хроники Чёрной Земли. Когда звезда заговорила

— Она покраснела, — сказал Яхим, и плечи его опустились, будто небесный свод обрушил на них тяжесть Дуата.

— Кто? — лениво спросил Нечерихет, не отрывая взгляда от доски сенета. Он махнул рукой, и партнёр, склонив голову, бесшумно покинул покои.

— Звезда Сопдет¹, — ответил Яхим, и голос его дрожал, как тростник над болотом. — В ночи она воссияла в облаке, подобном плащу Исиды, и свет её стал ярче, чем лик луны в ночь Бастет.

— Каково знамение сие? — спросил пер’о, всё ещё глядя на фигурки из слоновой кости.

— Ка шепчет мне, о великий владыка, что пыл Сопдет принесёт на землю Кемта голод и иаду² — болезнь, что чернит плоть и выжигает дыхание. Если Сопдет не зелена, как ибис во дни разлива, а красна, как сердце, брошенное на весы, — значит, Маат ранена. И Хапи отвернётся. Великие бедствия грядут на Обе Земли.

— Перечисли их.

— Неурожаи. Падёж скота. Вода в Хапи не поднимется. А в худшем случае… — Яхим замялся.

— Говори! — повелел царь.

— В худшем случае… мы станем свидетелями конца времён.

Нечерихет резко смахнул фигуры на пол.

— Ты пришёл вовремя, Яхим. Кажется, я проигрывал эту партию.

Молчание Яхима нарушил лишь звон браслетов, когда нубиец, прибежавший по щелчку пальцев пер’о, стал собирать разбросанные фигурки. Царь подошёл к окну, где сквозь занавеси из тонкого льна виднелись белые стены храмов, купающиеся в золоте заката.

— А если воздвигнуть новые святилища? — спросил он, не оборачиваясь.

— Это может умилостивить богов, владыка. Но если гнев их не утихнет… я не о том случае, когда Пта отвернёт лице своё навеки — против того мы бессильны. Но если наказание будет милостивее…

— Наказание? — Нечерихет резко обернулся. — За что? Едва взошёл я на трон, как повелел строить Кебех-нечеру³, воздвигать обелиски, возводить храмы! Разве мало жертв приношу я богам?

Он прошёлся по палате, ступая по алебастровому полу, где отблески масляных ламп играли, как чешуя священного тиляпия.

— Продолжай.

Яхим склонил голову.

— Если боги проявят милость, о великий пер’о, то следует срочно запасти зерно — столько, сколько хватит на семь лет неурожая.

— Где взять его? А если разлива не будет уже в следующем году?

— У народа всегда есть запасы, повелитель. Их надлежит изъять ради спасения Кемта.

— Изъять? Начнутся бунты!

— Лучше пусть бунтуют немногие, чем погибнут все.

Яхим помолчал немного и, видя, что пер’о ждёт дальнейших объяснений, продолжил:

— Затем… надлежит расселить людей из мест, где они живут, словно муравьи в куче.

— Расселить? — гнев вспыхнул в очах Нечерихета. — Кнутами гнать их с насиженных мест?

— Где нужно — и кнутом, о владыка. Но лучше — дать им причину уйти добром. Взгляни: где ты живёшь, там теснота. А в долине, в дне пути отсюда, — простор. Если бы ты перенёс двор ближе к болотам…

— Мне? Жить в болотах? — Царь горько рассмеялся. — Где сказано, что боги возрадуются тому?

— Не боги будут благосклонны, о владыка, — Яхим снова склонился. — В Унуте я читал свитки: иаду всегда свирепствует там, где люди дышат одним воздухом. Посланники Сехмет находят их легко. Но если разделить их — бедствие станет слабее.

Он поднял голову и посмотрел на Нечерихета.

— Ходящий путями своими удлиняет и свой земной путь, о, великий. — Выше болот, где Хор Аха, первый из двойной короны, воздвиг гробницу⁴, — там каменная пустыня, но безопасная. Там можно строить.

— Мы бывали там вместе… — задумчиво сказал Нечерихет. — Но место сие — для умерших, не для живых! Лучше вернёмся в Нехен⁵.Там было хорошо.

— В Нехене — теснота, — возразил Яхим. — А там, у болот, — путь всех караванов. Там можно брать дань с товаров. И с тех пор как итеф твой воссиялдвумя жезлами⁶, дороги туда стали безопасны. Расположение ближе к болотам даёт больший контроль…

***

— Расположение ближе к болотам даёт больший контроль, — сказал старик, вставая с валуна.

Ноги его онемели от долгого сидения, но он тут же прошёлся по тропе, присыпанной красным песком, присел, подпрыгнул — и Ма-Хеса, услышав шёпот своего Ка: «Какой он крепкий! Не всякий юноша так сможет», тоже встал… и тут же смутился под взглядом старца.

— Пойдём, — приказал тот.

— И что? — не удержался Ма-Хеса, забыв на миг, что младшим не подобает допытываться. — Нечерихет послушал его?

Старик молча указал рукой на город.

— Взгляни сам.

— Но ведь Белые стены воздвиг Хор Свирепый Сом⁷!

Старик не ответил. После паузы он продолжил:

— Дворец пер’о был в Чени, среди холмов Верхней Земли. Но Яхим убеждал: чтобы спасти Кемт от иаду и тесноты, надлежит строить новый — здесь, у подножия пустыни. Нечерихет не верил Яхиму. Он чувствовал: тот скрывает правду. Но и ложь его была подобна истине — ибо устами его говорили боги.

— Так это Йимхотип? — озарило Ма-Хесу.

Старик остановился и обернулся.

— Тогда его все называли Яхимом.

— Он построил пер-джед…

Собеседник окинул его взглядом и положил торбу у своих ног.

— Да, — кивнул старик и двинулся дальше. — Это — след Яхима на земле. Нечерихет же согласился переехать, когда узнал: там почитают Бастет. Это совпало с желанием его сердца.

— Мы идём в Чени? — спросил Ма-Хеса.

— Нет. Наш путь лежит дальше — туда, где поёт Хатхор, и где камень помнит первые имена богов.

Ма-Хеса поднял торбу и последовал за ним.

— Мы пройдём пешком всю дорогу?