Хроники Чёрной Земли. В тени шести ступеней

Пустыня простиралась по всю правую сторону. Где-то слева дышал Большой Хапи, и его выдохи, сопровождаемые лёгким шелестом, доносили до Ма-Хесы аромат влаги вперемешку с запахом ила. Песок рассыпался под босыми ступнями охристыми струями, а ноги его спутника, кряжистого старика с париком на обритой голове и бородкой-колышком на подбородке, были облачены в сандалии из чёрного кедра и кожи.

Они неторопливо шли в сторону, противоположную той, куда устремлялся Хапи. Путь их начался в прошлой декаде, и уже второй баран¹ сменился в небе после того, как мать Ма-Хесы, прижавшись к его плечу мокрым от слёз лицом, пожелала ему лёгкой дороги, а старик, который до того дня почти никогда не покидал свой огороженный закуток во дворе, где он жил подобно быку, дёрнул его за руку и сказал матери:

— Хватит слёз. Ничего с твоим сауром² не случится, — и его пальцы, сухие и твёрдые, как корни тамариска, сжали запястье Ма-Хесы с такой силой, что юноша невольно вздрогнул. Старик держал его так мгновение, словно проверяя на прочность, а потом отпустил. На руке остались белые полосы, медленно заливавшиеся кровью..

Старик провёл его сквозь болота и к исходу первой декады вывел на пустынный и каменистый берег Хапи в той стороне, где Дуат раскрывал свои врата шедшим в него на взвешивание сердца странникам. Уже четвёртый день Ма-Хеса глядел по сторонам в надежде увидеть этих таинственных людей, которые каждые сутки пополняли население царства Хентиаменти, но ему не везло — ни один идущий в правую сторону³ путник не попался на их пути. Ма-Хеса хотел было расспросить о них старика, который за многие годы наверняка постиг тайны двух миров, но за все двенадцать лет тот не обменялся с ним и десятком слов, и потому уста юноши запечатывались стоило только Ка возбудить в сердце любой вопрос, адресованный старцу.

На двенадцатый день голубая лента реки скрылась за храмами и дворцами древней столицы, которые возвышали свои башни на горизонте. Звон медных гонгов и глухой гул жрецов доносились через стены, напоминая: жизнь — тонка, как папирус. Песок здесь истончился от постоянных ветров, а под ним была скала, Ма-Хеса давно знал об этом от своего Ка. На ней покоилась массивная, стремящаяся ввысь, словно лестница Ра, громада почти остроконечного пер-джеда, состоящего из шести ступеней.

Ма-Хеса поднял с земли камешек, гладкий и тёплый от солнца. Подержал в ладони, ощущая его вес, а затем небрежно швырнул в сторону пустыни. Камешек описал дугу и пропал в ослепительном мареве. «Вот и всё, — сказал ему Ка. — Один бросок — и вещь исчезла навсегда. Просто и окончательно».

— Знаешь, что это? — неожиданно спросил старик.

Юноша вздрогнул, впервые за несколько дней услышав голос своего спутника и, отведя взгляд от диковинной постройки, несмело посмотрел ему в лицо.

— Все знают, — недоумённо произнёс он. — Сие — гробница великого пер’о Нечерихета, воздвигнутая ему, — юноша запнулся, глубоко вдохнул и продолжил с благоговением, — воздвигнутая Великим среди видящих, тем, кто подле…

— Его звали Яхимом, — прервал старец, и голос его был подобен ветру над гробницами. — Запомни это имя, ибо оно тяжелее золота. Иную ношу не снести в одиночку, отрок. Помни об этом, когда будешь выбирать, что поднимать, а что — оставить в пыли.

По внешнему виду невозможно было определить его возраст. Сетка морщин на лице, казалось, выдавала старость, но крепкие руки с буграми мускулов и эластичной кожей говорили скорее о зрелости, нежели о дряхлости. Прямой и строгий взгляд подтверждал силу человека, ещё не забывшего как повелевать. Вероятно в прошлом старик был крупным чиновником, возможно сепатом⁴ или кем-то влиятельным при сепате.

Дойдя до крупного валуна, старик остановился и сел на него, жестом предложив юноше сделать то же самое. Слева от себя он положил небольшую торбу. Ма-Хеса знал, что в ней лежит — ящик из слоновой кости с золотым замком, украшенным лазуритом. Порыв ветра слегка распахнул торбу, и лазурит блеснул под солнцем. Ма-Хесе почудилось, будто камень на мгновение вспыхнул изнутри холодным огнём, словно далёкая звезда. Он отвёл взгляд, но образ светящегося камня уже впился в память, будто Ка самого лазурита шепнул ему что-то.

Обладание таким дорогим предметом подтверждало высокое положение старика в предшествующие годы — он не имел больше ничего, но один этот ящичек, если бы его обменять на серебро, мог обеспечить безбедную жизнь семьи Ма-Хесы в течение многих лет. Что лежало в ящике, он не знал, так как старик никогда не открывал его при нём, но судя по весу, что-то нетяжёлое.

Сзади раздался крик — между ними и городскими стенами пастух гнал своё стадо. Ноги Ма-Хесы почувствовали вибрацию — земля содрогалась от сотен бьющих копыт. Мальчик невольно оглянулся, провожая взглядом крупных животных, проходящих в нескольких сотнях локтей.

Город был огромный — рано утром они миновали его дальнюю окраину и сейчас находились примерно напротив центра. Населён он был жрецами, вельможами и ремесленниками. Город был посвящён богам и поглощал очень много пищи. Поэтому на многие дни пути отсюда по обеим сторонам Хапи выращивали ячмень, полбу, разбивали фруктовые сады и разводили скот. После своего небольшого посёлка на болотах Ма-Хеса был ошарашен величием крепости, вдоль которой, насколько хватало глаз, тянулась цепочка белых холмов.

— Этот пер-джед и всё вокруг него строилось не для пер’о, — тихо сказал старик, поднимая глаза к вершине возвышающейся шестью сужающимися ярусами к небосводу гробницы. — Там даже и нет пер’о.

— Как нет пер’о? — оторопел Ма-Хеса. — А кто-нибудь там есть?

Старик кивнул.

— Там лежит сын пер’о. Он умер, когда был на четыре или пять восходов Сопдет младше тебя. Пер’о сам убил его.

— Неужели сердце его омрачилось тьмой Дуата?

— Похоже, Ка оставил его. Надолго… очень надолго…

— Но Яхим строил это для пер’о?

— Нет, Ма-Хеса, — юноша вздрогнул, так как старик впервые назвал его по имени. — Нет, Ма-Хеса, — повторил он, — Яхим строил эту гробницу для…

Старик умолк, и взгляд его сделался неподвижным. Топот копыт и мычание прогоняемого мимо стада заполнили тишину, пока старик молчал, уставившись в пространство. Ма-Хеса терпеливо ждал. Когда он уже решил, что ответа не будет, старик снова поднял голову:

— Тогда Сопдет, звезда Исет⁵, налилась кровью, — сказал он наконец.

— Разве она не от века кровава? — спросил Ма-Хеса, но старик не слушал его. Он повернул к нему лицо.

— Яхим строил всё сие, — он провёл рукой, словно пытаясь издали погладить пер-джед, — из-за этой звезды, которая принесла большие беды на Обе Земли. С тех пор каждый делает свой выбор: один — за всех, а другой — лишь за себя. Спроси своё сердце, Ма-Хеса, кем ты хочешь быть, когда придёт твой черёд.

— Я что-то слышал об этом… — сбивчиво произнёс Ма-Хеса. — Мут говорила… — он замолчал, увидев, что старик раздражённо отмахнулся. Лицо его на мгновение исказила ярость, но тут же старик взял себя в руки, и вид его снова сделался бесстрастным, а в голосе появилась насмешка:

— Ну и что же рассказывала твоя мут о временах, когда не родилась не только она, но даже и её дед?

Ма-Хеса понял, что лучше промолчать. Старик покачал головой, глядя на него и продолжил:

— Даже жрецы не ведают многого о сём, — он снова помолчал, а челюсти его в это время двигались, словно пережёвывая слова, которые не должны были сорваться с его уст. — Так вот, она покраснела…

Примечания:

1. Баран — в контексте измерения времени — звезда, открывающая начало суток, занимая высшее положение над горизонтом.

2. Саур (sȝ wr) — старший сын, первенец.

3. В Древнем Египте левая сторона ассоциировалась с востоком, а правая с западом. При этом, юг считался «передней» или «верхней» землей, а север — «задней» или «нижней». Такое восприятие сторон света было связано с течением Нила и положением Солнца. В западную пустыню, согласно поверьям, уходили умершие на суд Осириса.

4. Под сепом (др.-егип. sp) понималась первичная административная единица Древнего Египта, соответствующая греческому термину «ном». Сепат — начальник сепа, назначенный фараоном, номарх.

5. Звезда Исет — звезда Исиды, Сириус.

Глава третья. Чёрт

Клякса открыл глаза и ничего не увидел. Сознание заволакивал туман, мысли были ватными и тягучими. Он напряг память и первое, что вспомнил, — это внезапная пустота и темнота. Он подумал ещё и вспомнил зелень и прохладу. Клякса потряс головой, попробовал пошевелиться, но ни руки, ни ноги его не послушались. Где же он? И как оказался в этой тьме? Воздух вокруг был затхлым, как в подвале. Во рту стоял неприятный вкус крови — как от кровоточащих дёсен. Он снова рванулся, и на этот раз почувствовал, что руки к чему-то привязаны. Дёрнул ногами — то же самое. Ничего себе, так он в плену, что ли?

Он снова стал вспоминать. Сквозь клочья тумана в голове всплывали какие-то обрывки. Вот он идёт с кем-то по лесу… с кем? Ещё чуть назад… ага, так это же тот чёрт из школы, он встретился с ним во дворе своего дома, почти у подъезда. Интересно, зачем он туда забрёл? Так это он, что ли, его сюда притащил?

Кляксу бросило в жар, и он почувствовал, как капельки пота стекают по шее за ворот рубахи. А может это не пот? Мокрицы? Кляксу передёрнуло от отвращения.

Ну точно — он сказал, что денег нет, матери дома тоже нет, они переехали… Стоп! Что за бред насчёт матери? Её же убили чёрт знает когда… Клякса мучительно восстанавливал всю цепочку событий пока, наконец, не пришло осознание — чёрт завёл его в безлюдное место, треснул чем-то по башке, затащил куда-то, привязал к чему-то и оставил одного где-то, куда не попадает ни один луч света.

Что он задумал? Небось, бить будет. Клякса сплюнул куда-то перед собой.

— Ну, гнида, я тебе устрою, когда выберусь! — сказал он вслух и ещё раз дёрнул запястья.

Время тянулось медленно. По распределению веса Клякса понял, что лежит. На спину что-то давило, что-то жёсткое. Руки были разведены в стороны и к чему-то привязаны. Ноги тоже. Что за хрень-то… он попытался задрать голову и посмотреть вверх, но вокруг стоял мрак. Присмотревшись, Клякса увидел наверху едва заметную полоску света. Что это? Люк? Если люк, свет, значит, там могут быть люди.

— А-а-а! — крикнул он как мог громко и, замолчав, прислушался.

Было тихо.

— Помогите! — заорал он снова, но уже тише.

Ого, оказывается громкость зависит от того, что именно он кричит. Он решил орать то, что получается громче:

— А-а-а!

Он никогда не думал, что просто кричать — такое утомительное занятие. Минут через пятнадцать силы его кончились, и он замолчал. В глотке пересохло, было неприятное ощущение наждака в горле, захотелось пить.

Он лежал и думал, что как-то странно получилось — человек, которого он привык считать своей жертвой, перехитрил его, засунул в подвал и бросил. Неужели он оставил его умирать? Разве такое возможно, чтобы он, Андрей, Клякса, которого ещё подростком опасались даже взрослые мужики на районе, вот так просто абсолютно беспомощный умер в каком-то подземелье в полном одиночестве? Его охватили ярость и отчаяние. Он снова напряг руки в надежде, если не оборвать, то, может быть, хоть растянуть путы, которые их удерживали. Но надежда была напрасной, верёвки не поддались ни на миллиметр. Ну ёлки! разве может быть такое? От бессилия он взревел как дикий зверь — не заорал, не закричал, а просто заревел.

Ещё эта темнота… он не может даже разобрать, где лежит, к чему привязан. Ну, сука, чёрт, ты за это ответишь!

Кажется, прошла целая вечность, когда люк над ним раскрылся и поток света заставил его закрыть глаза. Запах влажной земли окутал Кляксу. Что-то загремело, и он прищурился, раздвигая веки, чтобы не быть ослеплённым. Сверху кто-то спускал вниз лестницу. Ещё через минуту люк снова закрылся, но теперь он слышал шаги рядом с собой. Ещё мгновение, и на стене зажёгся фонарь, осветив небольшую каморку и человека, стоящего к нему спиной.

— Э, — позвал он. — Ты это… как там тебя…

Человек обернулся.

— Чёрт, — сказал он. — Я — чёрт.

Клякса вздрогнул от двусмысленности услышанного. В голосе его бывшей жертвы, в его тоне, в выражении лица, во взгляде, который больше не прятался, а был направлен прямо ему в глаза, было что-то зловещее и непреклонное, какая-то суровая убеждённость. Он покрутил головой — оказалось, что руки привязаны к перекладинам металлического колеса. Рядом был механизм с воротом как у деревенского колодца. Вверх из-за его головы тянулся толстый канат, которой оборачивался вокруг блока, прикрепленного к потолку.

— Ты это… — сказал он негромко. — Ты чего затеял-то? Попить дай… И отвяжи…

Толик улыбнулся, и улыбка его в этом контрастном освещении выглядела совершенно злодейской, как в фильме ужасов.

— Нет, Андрюха, — сказал он. — Отвязывать тя мы не будем. А попьёшь попозже, потерпи. Пока просто нечего, — развёл он руками.

Он подошёл к механизму справа и начал крутить ручку ворота. Колесо, на котором был распластан Клякса, стало медленно наклоняться, принимая вертикальное положение. Вскоре Клякса ощутил мерное покачивание и, опустив голову, посмотрел вниз — пол под ним ходил влево-вправо, и он понял, что колесо теперь подвешено между полом и потолком. Толик зашёл ему за спину, Клякса услышал скрип, а затем увидел, что он медленно, рывками перемещается по комнате спиной вперёд. Потом он ощутил лёгкий толчок и понял, что колесо коснулось какой-то поверхности, наверное, стены. Толик, который теперь стоял сбоку, остановил рукой раскачивание и, подойдя спереди, аккуратно толкнул колесо от себя.

— Там ось, — объяснил он недоумевающему Кляксе. — Я очень точно поднял колесо, смотри, с первой попытки попал, — похвастался он.

Он отошёл немного назад и с гордостью осмотрел механизм.

— Сам сделал, — снова сказал он. — Колесо мне мужики на стройке сварили, а крест внутри я сам пристроил. Жаль, что ты не можешь видеть — вот там, — он показал на ладони и ступни Кляксы, — там такие крепежи сделаны внутри круга, а в крепежах — отверстия для шурупов. Вот так я и прикрепил крест. Ты, Андрюха, висишь на самом настоящем кресте.

Клякса, наконец, вышел из оцепенения:

— Слушай, ты… как тебя…

— Чёрт, — подсказал Толик.

— Звать как? Имя твоё?

— Чёрт, — ещё раз подтвердил Толик. — Я твой чёрт. Ты знаешь, чем заняты черти в Аду?

Клякса отрицательно помахал головой.