4

Со мной пошла Гретта. Остальных ребят я отправил в Театр – слишком много Хранителей в одном месте всегда привлекает внимание людей. Ну и Раксакаль, это даже не обсуждалось. Раненая рука, теперь наскоро замотанная алым платком, не убавила ее пыла, даже наоборот.

Пока мы спускались с высотки, Гретта коротко шепнула мне: «Я ей не доверяю».

Я пристыдил ее за невежливость, хотя сам не очень доверял дочери Барона. Уж больно взбалмошная.

Я подлетел к подоконнику нужного чердачного окна. Стекло мутное, пыльное, ничего не разглядеть. К тому же оно явно не открывалось, я не увидел петель. Стало понятно, что придется проникать в Дом максимально по-человечески – через подъезд.

Гретта осталась сторожить у входа – устроилась на соседнем дереве.

Дождавшись, когда кто-нибудь из людей выйдет из подъезда, мы с Раксакаль проскользнули внутрь и взобрались на последний этаж. От лестничного пролета наверх вела узкая лесенка, сваренная из арматурин и почему-то выкрашенная в зеленый. На верху лестницы – под самым потолком – виднелась маленькая обшарпанная дверь. Замочная скважина в ней была новой.

– Уверена, что здесь?

Раксакаль кивнула.

– Где ж ей еще быть – самая крыша. Точно тут. Справишься?

Что ж, вариантов не оставалось. Я «перекинулся» и медленно поднялся по железным ступеням. Положил руку на шершавую поверхность двери, закрыл глаза и сосредоточился. «Дом, я, Крышник, предводитель крышеходов, ведающий всем, что смотрит на Небо, прошу разрешить мне войти в эту Квартиру. Клянусь, что не имею дурных умыслов и действую на благо Города», – мысленно произнес я фразу, за много лет заученную настолько, что разбуди меня среди ночи – я выдал бы ее без запинки.

Дом отреагировал быстро – почувствовав под ладонью одобрительную вибрацию, я вынул из-под майки посеребренную отмычку. Вытянутый вороний коготь, у всех предводителей отрядов краи был такой. Отпирающий все двери и окна в зоне их ответственности.

– Занятная вещица, – облизнулась Раксакаль, когда я провел когтем по ручке и замочной скважине.

– Даже думать забудь, – бросил я.

– Да ну что ты, и не думала! – подняла она руки, словно попавшийся вор. – Я не собираюсь объявлять войну краи! Но обладать такой штучкой дорого стоит…

– Предлагаю на этом закончить.

Я нажал на ручку, и, стоило двери приоткрыться, от прохода отпрянуло нечто темное и холодное и скрылось в глубине Квартиры. Я невольно замер. Неужели опоздали? Прислушался – тишина. Может, просто Мрак? В тот момент я пожалел, что со мной не было никого из кеди, той же Майи. Они очень тонко чувствуют Теневых, Теней и прочий вражеский сброд.

Я обернулся на Раксакаль – она сосредоточенно обгрызала лак с ногтей.

– Когда ты была там… ты ничего не почувствовала? – спросил я, невольно вглядываясь во тьму за дверью.

– Мм? – отвлеклась от своего занятия девушка. – Нет, ничего вроде. А что?

– Да так. Мне показалось…

За дверью виднелась еще одна лестница – несколько железных скоб, прибитых к стене. Видимо, квартира была еще выше.

– Показалось, что там что-то есть?

Раксакаль подошла ко мне и тоже заглянула в щель.

– Как будто.

Она какое-то время рассматривала пространство за дверью. Мне показалось, с каким-то нездоровым любопытством.

– Ну, если там что и есть, то оно совсем слабое, – шушу отошла от двери. – Слабое мы не чувствуем – сам знаешь, живем рядом с ним, притерпелись. Может, Мрак обычный? Ты его светом спугнул.

Я пожал плечами.

– В общем, сейчас выясним. Пошли! – И прежде чем я успел что-то сказать, Раксакаль распахнула дверь.

Из комнаты вырвался запах пыли и залежалой одежды. Я увидел рядом с дальней лестницей две пары обуви – мужские ботинки и кроссовки, слишком маленькие для взрослой ноги.

– Давай, не дрейфь! – Раксакаль уверенно перешагнула порог, я едва успел схватить ее под локоть.

– Ты что, напролом попрешь? – зашипел я, подтягивая к себе недоумевающую девушку. – Смотри, он тут не один живет! – Я кивком указал на обувь.

– Да иди ты, нет там никого! – так же шепотом огрызнулась Раксакаль, выдергивая руку. – Я приходила – никого не было, один он там! И аккуратнее вообще, раненую руку хватаешь!

– А, теперь это резко стало проблемой, да? – тихо возмутился я. – Слушай, если окажется, что он там не один, – мы влипли. Давай я схожу посмотрю, что к чему, а ты посторожишь?

– Почему это ты сходишь?! – возмутилась Раксакаль.

– Потому что если там есть «невидящий», то пусть лучше он ворону увидит, чем крысу! Тебе и так сегодня досталось.

Раксакаль явно хотела что-то возразить, но все же сдержалась и, насупившись, кивнула.

Надеясь, что наша возня не привлекла ничье внимание, я забрался по лестнице. И чуть не стукнулся головой об потолок – настолько он оказался низким. Пришлось согнуться, чтобы пробраться вглубь. Кругом был мусор, настоящая свалка из вещей, даже не верилось, что в таком бардаке могут жить люди. Но вот горящие свечи на подоконнике, вот тарелки и еще свежая еда на столе. Здесь определенно живут, и давно. Где же Путевод?

Полумрак действовал на меня плохо. В голову сразу полезли неприятные мысли, но я старался гнать их от себя. Оборачиваясь на свечи, как на спасительный маяк, я стал аккуратно осматривать комнату.

У двери, врезанной меж фанерных листов, ощущение, настигшее меня у входа, повторилось. Нечто за дверью метнулось из одного угла в другой. Дом отозвался на это перемещение едва слышным вздохом. Не слишком тревожно, скорее предупредительно. Я решил не трогать дверь – кажется, мне было не туда.

Но куда?

Я вновь окинул взглядом комнату. И вдруг заметил его. Седая голова в дальней части чердака, едва заметная на фоне таких же серых тюков со всякой всячиной. А на голове, поигрывая попеременно гаснущими лампочками, искрилась новогодняя гирлянда – свечи, крепившиеся на провод в виде ветки. Мальчик не замечал меня, он был чем-то очень занят, бормотал под нос, отвернувшись к стене. Пугать парня не хотелось, к тому же вдруг он там не один? Я подобрался поближе и замер от увиденного. Парень сидел на полу, выставив перед собой руки и напряженно жмурился. А перед ним на полу, искрясь, точно оголенные провода, то пропадали, то снова появлялись контуры гроба.

* * *

Сколько Леша себя помнил, мама всегда была такой. Папа говорил, что не всегда, но Леша не знал, правда это или нет. Мама «болела», так папа это называл. Но Леша видел: это не болезнь, что-то другое.

Иногда это другое веселило маму. Так, что она бегала по комнатам огромной квартиры, вальсировала с папиным пиджаком от окна, выходящего на Малую Бронную, к окну, смотрящему прямо на Пруды, и смеялась. Смеялась. Смеялась. Называла Лешу «мой любимый мальчик», хотя тут же поправляла себя «но ты мог бы стараться лучше ради мамы, как твой брат».

Иногда «болезнь» ее выматывала. В маме вдруг как будто выключали жизнь: она с утра не могла подняться с двуспальной кровати, в которой папа больше не спал, тихо стонала, закрыв лицо тонкими руками, и только просила домработницу сделать тише и темнее. Ее мучил малейший шум, мельчайший лучик света. Поэтому в такие дни Леша не приближался к маме и вообще старался из своей комнаты не выглядывать. Иногда в такие дни мама сама приходила к нему, призраком вставала на пороге, зябко кутаясь в шаль, щурясь на свет. Тогда Леша замирал на месте, будто мама не увидит его, если он не будет двигаться. Мама могла просто стоять на пороге, долго пронзая взглядом предметы в комнате, будто разыскивая что-то конкретное. И могла тут же сорваться из-за какой-нибудь мелочи. Например, сшибить чашку с горячим чаем со стола, где Леша оставил ее всего пару минут назад, с криком: «Что за свинарник! Кто ставит чашки по всей квартире, кто тебя только воспитывал!» А потом, когда домработница собирала осколки, нависала над Лешой коршуном, страшно выпучив на него немигающие глаза, и повторяла: «Смотри, смотри, до чего ты меня довел! Неуклюжий! Тебе не стыдно? Твой брат никогда бы так не поступил!»

Леше не было стыдно, только страшно.

Из-за мамы, когда он не знал, что ему сделать, чтобы все прекратилось.

Но больше всего из-за брата.

У него не было никакого брата.

И в то же время Леша чувствовал: он был.

Брат бликовал едва заметным глазу фантомом на пустующем стуле за столом. Проступал тонкими линиями рядом с кроватью, когда папа гасил свет в Лешиной комнате перед сном. В ванной за шторкой, пока Леша чистил зубы, или между пальто в прихожей, когда Леша одевался в школу. Фигура брата преследовала его и оставляла, только когда Леша делал шаг на улицу. В том мире, мире «снаружи», брата не существовало. Но как только он закрывал за собой дверь в прихожую, брат вновь тут же появлялся. Стоял в коридоре и ждал. Идеальный. Белый. Недвижимый, как безупречная статуя.

Со временем фигура брата приобретала объем, вес, начала задерживаться, стоя где-то на периферии зрения, и уже не стремилась тут же пропадать, стоило Леше перевести на нее взгляд. Теперь Леша засыпал и чувствовал, как взгляд идеальной статуи из маминого воображения дырявит его из угла.

Однажды маме стало хуже. Хуже, чем обычно. Хотя папа продолжал уверять, что мама идет на поправку, она была все дальше, ее речь была все страннее, а заслуги брата становились все более невероятными и недостижимыми. Хороший мальчик, отличник, юный гений, ангел во плоти. И однажды ночью, когда Леша снова лежал в кровати, натянув на седую голову одеяло и усиленно пытаясь думать о чем угодно, но только не о фигуре в углу комнаты, мама подожгла папину библиотеку. Самого папы дома не было. Леша примчался на крики домработницы. Та стояла в дверях, залитых рыжим, точно апельсиновый сок, светом. Из дверей валил дым, нос и горло тут же заложило, обожгло глаза. А мама с диким хохотом танцевала посреди библиотеки, кружилась среди языков пламени, словно в поле рыже-алых цветов, пытаясь поймать летавший по комнате серый пепел.

Маму спасли. Но это была последняя капля – папа и мама поругались. Поругались сильно. Леша слышал, как они кричали друг на друга, не уверенный в том, на какую именно маму – танцующую от радости или злобно щурящуюся от любой вспышки света, – кричит папа. И какая именно мама кричит на него в ответ. В любом случае, Лешу бросили обе. В февральскую ночь, через пару недель после скандала, мама вышла на улицу в одной ночной рубашке и больше не вернулась.

Леша плохо помнил, как она исчезла. Помнил только, как стоял в коридоре и смотрел в черноту дверного проема, глядящего в равнодушный холодный подъезд. А еще помнил, как немели руки, но не от холода или маминого поступка. А от осознания: мама ушла, а Он, Брат, этот чужак родом из маминого бреда, остался. Он стоял сразу за его спиной – несуществующий, но реальный. И теперь Леша оказался с ним один на один.

Следующим воспоминанием стали похороны. Пышные, будто это был какой-то праздник, и Леша даже удивился, как не соответствует все это внешнее – нанятый папой оркестр, множество цветов, красивые наряды гостей – причине происходящего. Гроб был закрыт – Леше даже показалось, что, может, мама не там. Но какое-то внутреннее чувство подсказывало ему: она там, там и останется. Леше представилось, что это очередной день, когда у мамы выключили жизнь, – она заперлась, только на этот раз не в комнате, и никого не хочет видеть. Леша подумал, что мама просто наконец определилась, какой образ ей больше по душе. Он помнил, как красивая крышка исчезла под слоями земли. Он помнил, что тогда сказал папа: «Цветы бы ей понравились».

Теперь Леша жалел, что не спросил тогда у папы, что бы понравилось ему.

С маминым уходом началась череда исчезновений. Сначала пропала домработница, а с ней и чистота в доме. Потом стали пропадать ценные вещи – однажды с утра Леша не нашел свой планшет. А потом понял, что нет ни папиного компьютера, ни даже телевизора. Потом стала пропадать еда. Иногда папа приносил новую, а иногда нет. Когда приносил – плакал, когда не приносил – был пьян и тоже плакал. Кричал, а потом снова плакал. А потом и сам папа стал исчезать. Иногда надолго. Всегда оставался с ним только Брат. Все так же стоял, молчаливый, вперив в Лешу неподвижный взгляд. Тот пытался от него прятаться, но Брат всякий раз его находил. Он не трогал Лешу, не приближался, просто всегда находил его. Где бы Леша от него ни прятался: на антресолях, куда научился взбираться по запылившимся полкам в коридоре, или на отапливаемом балконе, свернувшись калачиком под низким столиком на японский манер, или в шкафу между старых маминых платьев, сначала пахнувших духами, затем пылью. Брат всегда его находил. Выбирал самый темный угол и вставал там сторожем. Леша пытался кричать, кидаться в него вещами, но Брату было все равно. И тогда Леша бежал в поисках нового укрытия, пока рядом с ним снова не появлялось давящее ощущение чужого присутствия. Леша думал, что Брат с исчезновением мамы утратил свой смысл, надеялся, что это однажды убьет его, что он пропадет, но каждое утро Брат исправно и терпеливо ждал Лешиного пробуждения в углу спальни. Однажды, когда папы не было слишком долго, измученный голодом и бегством от Брата, Леша позвонил соседям. Просто повис на их звонке и умолял спасти его. Вряд ли соседи поняли, что именно случилось, кто его преследовал. Или же поняли на свой лад.

Дальше воспоминания Леши расслаивались, как старый коврик у входной двери.

Он помнил, что откуда-то вернулся папа и сильно кричал на него и соседей. Приехала полиция, долго о чем-то беседовала с отцом, ходила по квартире. Папа скомандовал Леше не высовываться, поэтому Леша не высовывался – сидел на антресолях. Где и наткнулся на коробку с елочными игрушками, запрятанную вглубь. И пока полиция заглядывала в шкафы, что-то записывала, а папа с ними ругался, Леша перебирал их, вспоминая, как когда-то он с родителями выбирал их в Праге. Мама тогда уже несколько дней чувствовала себя хорошо, и они всей семьей пошли на базар. Множество маленьких деревянных домиков, украшенных огнями, уютно теснилось на площади. В центре стояла огромная елка, возле которой было множество подарков, а прекрасная девушка в белом пела песни вместе с другими детьми. Все были улыбчивыми на этом базаре, поздравляли друг друга с праздником и продавали удивительные вещи – вкусные крендели, посыпанные корицей, и деревянных солдатиков, расписные чашки с напитком, который мама разрешила пить только папе. От чашки пахло чем-то терпким и кислым, тогда Леша не знал, что это за запах, но уже тогда он ему не понравился. Но главное – они с мамой купили потрясающую гирлянду в виде свечей на проводе, украшенном листьями. Тогда мама в шутку намотала ее Леше на голову – получилось нечто вроде венка.

– Настоящий ангел! – улыбнулась продавщица.

Сейчас никому не нужная гирлянда смотрела на Лешу из полумрака пыльной коробки. Леша вынул ее, вытер мутные стекла на свечках и намотал на голову.