Так удобно всё свалить на осень:
Пессимистка, мол, и капризуля,
И характер у неё несносен,
Да ещё ужасная грязнуля:
Листья расшвыряла, как попало.
Мрачностью почти лишила света.
Птиц хандрой противной разогнала,
Да дождит тоской холодной с неба.
Меланхолией своей страдает,
Хмурится частенько не по делу,
Скучна и уныла, пусть не злая —
Нет её депрессиям предела.
В общем, только портит настроенье,
Нагоняет грусть, в тоску бросает…
Как легко во всех своих проблемах
Обвинить того, кто рядом с нами.
Снег кружит искристой манкой.
В зимней каше по колено
Я тащу мешок подарков.
Обхохочешься, наверно,
Наблюдать за мной. Вот только
Мне сегодня не до смеха:
Дед Мороз, должно быть, с ёлки
навернулся. Он уехал!
У него маразм, ну точно!
Перебрав подарки ловко,
Что-то он шептал про «срочно»
И «горящая путёвка».
Новый год – а он весь вечер
Просто бредил о загарах.
И теперь он где? Беспечно
Греет пузо на Канарах!
Я ж за Деда – это ж глупо!
Никаких не хватит нервов.
Мне его большая шуба
Велика на пять размеров!
Он – сидит вальяжно в пабе,
Я – мечусь по переулкам.
Вечно с сумкой бегать бабе,
Даже если ты – Снегурка.
Некто
машинный, фонарный
пылит, суетится, рокочет,
царапая скорлупу, за синью которой
ворочается, гукает, дышит
живой звездоокий…
Кто?
Млечный Путь разделав на звезды,
астролябией в небо целя,
трое мудрых метили мелом
траекторию новой.
Трамбовали мира поверхность,
шли на Запад, стирая обувь,
трое нищих с Таврских отрогов,
обращая диск в сферу.
Три жреца в истертых одеждах
на ступенях Халдейских храмов
собирали смирну и ладан,
призывая в мир веру.
Во дворец доставлены тайно,
отвечали легко, по делу
три посланца дальних пределов
в стольный Ерушалаим.
Три жреца, три мудрых, три нищих,
три посла к лачуге с дарами
поутру подошли и вышли —
все двенадцать – тремя царями.
Мы заперты в клетках разных на белом поле
тетрадных страниц, в море росчерков лиц,
клинышков синих птиц, немых, так же, как мы,
флатландцы, па чернильного танца.
По линиям слепо рвемся за край слева – в
трехмерный май, март, июль – выбирай.
Вверх с полушажка падаем в ночь зрачка.
Где-то в ночи обращаемся в звук, спешим с
воскресеньем.
Томно,
трудно срываемся с губ:
Я помню
чудное мгновенье.
…причина возникновения всех вещей – вихрь, который Демокрит называет ананке.
Диоген Лаэрций IX, 45
Спят деловые бланки на столешнице стопкой.
В суды, в комиссии, в банки – опять повернулась
Ананке ко мне аппетитной попкой.
Мушку ищу в ложбинке, лазейку для поцелуя,
что у турчанки Хафиза: вдруг раздумает злиться
злодейка, гетера, лгунья?
От неожиданной ласки личико враз откроет
Гюльчатай Демокрита.
Жаль, Оккамова бритва Venus Embrace не ровня.
Кто нас двоих провел по этим тропам —
в дурман пруда, под сень семиметровых
осин – вокруг да около вести
игру в слова,
чтоб к ветреным шести
все паутинки снова оборвать,
чтоб неохотно под руку к воротам
длить расставанье, слышать Нино Рота
откуда-то из суеты, извне
едва-едва,
как рыбы в глубине
дыханье слышат телом. Невпопад
О проекте
О подписке
Другие проекты