Цитаты из книг автора «Александра Черчень»

М-да… почему-то Лельеру очень везло на такие ситуации. Когда сидишь и помогаешь девушке, которая нравится, разобраться в отношениях с другим мужчиной. Это еще куда ни шло. Ситуация-то классическая, называется «друг-евнух-плакательная жилетка». Но надо хотя бы до конца соответствовать выбранной роли, а не срываться в конце. Прекрасно ведь знал, какое действие оказывает эта подавляющая поза, такие прикосновения.

Как ива – прогибаться, но не ломаться. Выпрямляться так, чтобы он сам получил хлесткий удар. К

Лель не отставал, в красках повествуя о том, как он видит поцелуй, спрашивал, какое постельное белье я предпочитаю для свидания номер пять, и советовал не пренебрегать нижним кружевным. Я ответила, что непременно передам пожелания шута Феликсу, но не уверена, что он станет такое носить даже ради дружбы! Шут закашлялся, давясь выпивкой, и бессовестно заржал. Очень хотелось треснуть мерзавца бутылкой по блондинистой башке! Удерживало только осознание того, что, скорее всего, он просто меняет тему. Как умеет. И, надо сказать, очень действенно. Настроение определенно скакнуло вверх!

– Раз пошли на де-ело я и Рабино-ович, – мурлыкнула я, цепляясь за руку Леля и покачиваясь на высоких каблуках. – Кто? – устало уточнил шут, в очередной раз помогая мне удержать равновесие. – Юлька, зачем ты эти сапоги надела?! Неудобно же! – Да что ты понимаешь?! – почти обиделась я. – Если в фильмах умудрялись на шпильках даже на вампиров охотиться, то музей ограбить я точно смогу! Да и красиво… – Красиво ей… Так кто такой Рабинович? – Еврей, – неразборчиво буркнула я, но, все же найдя в себе силы, пояснила: – Евреи – самая хитрая и предприимчивая нация земли. – Фениксы, что ли?.. Только человеческие. Я даже немного протрезвела. – Подробнее про фениксов-евреев, пожалуйста! – Ну, фениксы весьма своеобразная раса. Резкие, отчаянные сорвиголовы… только до второго совершеннолетия мы успеваем сдохнуть раза два из четырех. Плюс, почти все молодые крылатые страдают синдромом Геримера. Комплекс черного властелина. Очень хочется единолично править если не миром, то хотя бы страной. Обалдеть.

Обернулась на это торжественное изречение, внимательно оглядела подельника и, неопределенно перебрав пальцами в воздухе, сказала: – Не пойдет. – Это еще почему?! – Лель, на тебе слишком свободные штаны. – Я кивнула на штаны а-ля шаровары. – По стене будет неудобно лазить. Давай-ка что-то более… в обтяжечку. – Женщина, у меня нет штанов в обтяжечку! – Что ж ты такой непредусмотрительный? – вздохнула я. – Я просто традиционно ориентированный, дорогая. – Печаль, – совершенно серьезно ответила я и наставительно добавила: – Вот видишь? Никогда не знаешь, что тебе может помешать при ограблении! Дверь с грохотом захлопнулась за спиной шута, что удалился переодеваться.

Хах, а ведь эти самые политические игрища очень похожи на песочницу высокого уровня. «Стукни ближнего своего лопаткой так, чтобы подумали на соседа». Мальчики всегда такие… мальчики.

– Умею плести несколько видов кос, – сознался Феликс. – А откуда… мы ведь вместе с Ришаль росли. Ну и бегали много где, играли, бесились… Дети. А возвращать девочку родителям стоило максимально чистой и причесанной. Я в красках представила себе юного Кика, который серьезно и сосредоточенно приводит в порядок шевелюру змейки, и, не удержавшись, захихикала. – Элливир тоже умеет? – Элливир умеет хотя бы потому, что он эльф и у него аналогичное богатство, – фыркнул Феликс и начал что-то плести на моей макушке, сноровисто перебрасывая прядки из стороны в сторону. – Ну, и еще у нас была договоренность. Так как в магическом искусстве Элливир был более сведущим, чем я, он у нас приводил в порядок платье Ришки, ну а на мне были волосы и вообще общая опрятность. – Много работы было? – хихикнула я. – Временами да. Я навсегда запомню образ матерящегося эльфийского парня, который сидит и примагичивает обратно рюшечки и бантики на платьице.

– Испугалась, – не согласилась с выводами шута. – И даже не того, что было, а того, что еще может случиться. – А ты не лезь, куда не надо, и все будет у тебя хорошо, – дружелюбно посоветовали мне. – То есть тогда стоило позволить тебе порезать на ленточки ни в чем не повинную девчонку?! – возмутилась я. – Ну… – Лельер развел руками. – Я сказал, что все будет «у тебя» хорошо… а другие – издержки производства под названием жизнь. – Офонареть какие у тебя издержки!

– Ну как зачем… – Меня отпустили, но на ногах устоять не получилось, и я рухнула на пол у его ног. Судя по искорке удовольствия в синих глазах, это зрелище не оставило феникса равнодушным. Он склонился, касаясь моего лица длинными белыми прядями, от которых пахло чем-то горьким и свежим одновременно. – Это именно Серебрянка научила меня на ней играть, так что я предпочту порадовать ее своими достижениями… перед смертью. Она будет довольна… столько усилий, и я все же переломил свою природу. – Ты о чем? – Видишь ли, Юля, – хмыкнул блондин, выпрямляясь и выплетая какую-то странную сетку из лучиков света, которая постоянно рвалась и затухала, отчего он сдавленно шипел. – Фениксы никогда не играют на струнных инструментах по одной простой причине. У нас очень чувствительные подушечки пальцев. Играть безумно больно. И так как регенерация именно в области рук лично у меня почему-то почти совершенна, не нарастает мозолей, свойственных музыкантам. Каждая партия – почти невыносимая боль. Правда, сейчас уже не так… – Почему? – Дергаться я не решалась, бежать тоже, оставалось спрашивать, отвлекать, пока он готов мне отвечать. Поэтому я цеплялась за любые «ниточки», за которые можно потянуть. – Хозяйке некогда было интересно, что надо сделать, чтобы у меня остались шрамы, – усмехнулся Лельер. – Притом так, чтобы не сильно повредить мышцы, ведь нужно, чтобы руки остались подвижными. Мамочки… Бедный. Как же она тебя… Как же эту… дрянь самой хочется прибить! Ну как же так можно?! И ведь наверняка это малая часть из того, что она с ним творила…

Но пока Лель просто пел. Пел и играл, снова сжимая струны своего проклятого инструмента до побелевших пальцев. Играл, как на нервах. Одна песня сменяла другую, и музыкант постепенно успокаивался, хотя несколько строк из исполняемого наводило на меня ужас и морозом проходилось по коже:   Ночь. Твой мир – это ночь, где лица без глаз, Где птицы поют, как ржавеет металл, Ты просишь огня, ты хочешь забыть, Ты молча зовешь: «Убейте меня!» Не веришь луне, и слезы, как воск, Застынут на стрелках часов и тогда:     Твой мир, Твой сон, Твой бред, Твой стон, Рождают меня, Я кукла твоя.[5]