Наконец-то долгожданный лифт доехал до первого этажа, раскрыл свои створки, постоял несколько секунд и, не дождавшись пассажиров, снова захлопнулся. Сонный дом вновь затих, и в его равнодушной тишине раздались почти неразличимые для слуха шаги. Кто-то крался за мной, не торопясь себя разоблачить. Больше сомнений не оставалось – меня определенно преследовали.

Я почувствовал себя загнанным в ловушку. Руки судорожно стискивали коробку. Вряд ли удастся быстро вытащить из кармана мобильник и набрать экстренный номер службы спасения. Оставалось только заорать что-нибудь несуразное и молиться, чтобы хоть один из соседей услышал меня и выглянул на шум.

Я достиг предпоследней ступеньки пятого этажа, когда на удачу резко распахнулась дверь, выпустив на лестничную клетку сурового вида, в домашнем халате и бигуди женщину лет за пятьдесят с двумя мусорными пакетами в руках. Метнувшись вправо, я едва проскочил мимо корпулентной дамы, выпалив на бегу: «Добрый вечер», после чего она перекрыла своей раздобревшей фигурой проход на лестничный марш. До моих ушей долетело ее недовольное бормотание. Но разве можно было обижаться на эту святую женщину?! Да я был готов расцеловать столь вовремя появившуюся соседку.

Пробежав еще три этажа, я наконец добрался до собственной квартиры. Каким-то чудом я не промахнулся и, зажимая коробку подмышкой, с первого раза вставил ключ в замочную скважину, а затем ввалился внутрь. Подперев собой дверь, я тяжело и часто задышал, дожидаясь, когда сердце в груди прекратит свой безумный первобытный танец.

Немного придя в себя, я повернулся и взглянул в монитор домофона. Не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, но тогда мне показалось, что снаружи, в коридоре кто-то есть.

Отшатнувшись, я вспотевшей ладонью нащупал клавишу выключателя. Успокоиться получилось только после того, как вся моя маленькая квартира осветилась ярким электрическим светом, а желудок обожгло крепкое спиртное.

О том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи! Всю ночь я корпел над расшифровкой отдельных символов и пиктограмм, воссоздавая компьютерную модель того, что было зашифровано в рисунках. Значение некоторых знаков приходилось определять интуитивно, а один из символов так и остался для меня загадкой. Я поискал похожую аббревиатуру в Сети, но интернет тоже впал в ступор.

Анализируя хаотическое нагромождение записанных детской рукой знаков, я не находил в них системы. И уж простите за каламбур, но хоть какая-то ясность в моих рисунках начала вырисовываться лишь к утру понедельника, когда за окном окончательно рассвело, и во дворе зарычали моторы автомобилей, готовящихся везти своих владельцев на работу.

В результате, после многочасового ночного бдения я был вынужден признать, что ошибался, приняв записи за физическую формулу. Мальчишеские каракули хранили в себе зашифрованное послание, в котором проскакивали общепринятые математические знаки. Однако перевести этот код, как ни бился, я пока не сумел.

Мне удалось распознать лишь отдельные фрагменты: расчет нагрузок для какого-то прибора, координаты, выходящие за пределы досягаемости, и повторяющийся символ, который навсегда отпечатался у меня в мозгу. Светящийся знак на двери, ведущей в преисподнюю. Магический ключ, который открывает границу между светом и тьмой.

***

Взглянув на часы, я протяжно застонал. Почти половина восьмого, и я честно признался самому себе, что ни в какой офис сегодня не поеду. Кое-как, с ошибками набросав короткое сообщение шефу, я наврал, что простудился и заболел. Заранее было ясно, что он не поверит, но мне было глубоко наплевать на просвещенное мнение моего начальства. Ведь я уже твердо решил, что напишу заявление об уходе. Вот только сначала разберусь с доставшейся мне в наследство загадкой.

Приняв окончательное решение, я вновь засел за комп. Пискнуло входящее сообщение, но я даже не потрудился его прочесть. Наверняка это шеф со своими обычными угрозами в очередной стотысячный раз наябедничать отцу. Вместо того чтобы переживать по столь незначительному поводу, я продолжил разбирать свои каракули.

Ближе к девяти утра мои глаза слипались, и я весь раззевался, раскрывая рот точно большой ленивый бегемот. Мой измученный бессонницей и стрессом мозг наотрез отказывался мыслить образно, а просматриваемые изображения наслаивались друг на друга, сливаясь в беспорядочную массу. Пришлось отложить поиски истины в сторону и пару часиков вздремнуть.

Как ни странно, мне снилась Майка. Она игриво взъерошила мои непослушные кудри и засмеялась. Я залюбовался ею. Мы стояли так близко, что я разглядел родинку у нее на шее и вдохнул ее запах. Оказалось, Майка не пользуется духами. Зато от ее кожи исходил потрясающий аромат желания: корица, капелька мускуса и свежесть весенних цветов. Искушение было слишком велико, и я наклонился, прижавшись губами к ее ключице. Майка была не против. Я стал действовать чуть смелее. Мои руки отправились в волшебное путешествие, исследуя изгибы податливого женского тела…

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво звонил в дверь. Досадливо поморщившись, я уселся на кровати и потер кулаками глаза, с неохотой избавляясь от остатков такого чудесного сна.

Подкравшись, я с некоторой опаской взглянул на экран домофона и увидел под дверью своей однокомнатной квартиры возмущенную соседку с пятого этажа. Проявив малодушие и категорически не пожелав открывать дверь, я полюбопытствовал, чего добивается эта настырная особа.

Благодаря несущимся из-за стены выкрикам и богатой мимике моей соседки, вскоре выяснилось, что она искала своего кота. Хитрюга выскочил вчера на лестничную клетку как раз в тот момент, когда моя спасительница вышла, чтобы выбросить мусор. Я поклялся ей, что если увижу кого-то похожего на большого рыжего кота с белой манишкой на груди, то обязательно дам знать, а затем с нескрываемым облегчением ретировался в ванную.

Контрастный душ помог мне восстановить не только физический, но и душевный баланс сил. При дневном свете и в привычной обстановке не слишком презентабельной, но уютной квартиры, вчерашние страхи показались мне глупой мальчишеской фантазией.

Покосившись на светящийся компьютерный монитор, заполненный вереницей различных комбинаций из зашифрованных символов, я внезапно понял, что мне нужно с кем-нибудь все это обсудить. В голову пришло только одно имя – профессор Лозинский. Его личный телефонный номер до сих пор хранился у меня в избранных контактах, и я был твердо уверен, что этот математический гений не откажет мне в помощи.

Уже через пять минут я смог убедиться в правильности своего убеждения. Договорившись с профессором, что он будет ждать меня у себя на кафедре в четыре часа пополудни, я, следуя многолетней дурной привычке вечно опаздывать, заметался по квартире. Копию с результатами своих вычислений я записал на флэшку, а коробку с рисунками и деревянным слоником на всякий случай спрятал. Не то, чтобы я боялся покушения на мои дошкольные богатства, но с учетом обстоятельств такая предосторожность не казалась излишней.

Наскоро перекусив парой вкуснейших бутербродов со сливочным маслом и докторской колбасой, я выбрался из дома и помчался на встречу со своим бывшим университетским преподавателем.

***

Эдуард Львович обитал в крохотном кабинете, расположенном рядом с деканатом. В этом узком, напоминающем школьный пенал помещении с трудом уместился массивный письменный стол, сплошь заваленный какими-то справочниками, учебными пособиями и обертками из-под шоколадок, к которым профессор питал особую страсть. На стене висела белая доска, исчерканная формулами, выведенными черным маркером. Эдуард Львович был человеком старой традиции и предпочитал думать и объяснять по-старинке, излагая мысли на письме.

Не успел я подойти к профессорскому кабинету, как оттуда мне навстречу выскочила молоденькая студентка. Ее угловатое некрасивое личико было заплакано, и я сразу же догадался, что за дверью с кривобокой пластмассовой табличкой «Проф. Лозинский Э.Л.» только что разыгралась настоящая драма. Зная характер профессора и его специфическое чувство юмора, граничащее с сарказмом, я живо представил, что пришлось пережить студентке во время пересдачи летней сессии. Издав не слишком эстетичный хрюкающий звук – нечто среднее между страдальческим всхлипом и истерическим смешком, девушка решительно откинула со лба длинную челку и зашагала вдоль по коридору.

Проводив студентку сочувствующим взглядом, я для приличия постучался и вошел в кабинет. Профессор сидел за компьютерным монитором и что-то внимательно изучал. Заметив меня, он вальяжно приподнялся и протянул мне свою широкую крепкую ладонь.

С Эдуардом Львовичем мы не виделись последние года три, и я почти забыл, как разительно отличается его внешность от стандарта, который обычно рисуется при упоминании об уважаемом преподавателе и ученом. Напротив, этот высокий, чисто выбритый мужчина в легкой льняной рубашке и брюках, с трудом застегивающихся в поясе, учитывая немалые габариты Лозинского, производил впечатление сибарита, весельчака и любителя вкусно покушать.

– Итак, Пригожин, рассказывай, что у тебя стряслось, – пробасил профессор. – Признаюсь честно – я заинтригован.

Я набрал побольше воздуха в легкие и тут же задохнулся, не зная, с чего начать.

Лозинский смотрел на меня пытливым взглядом, как в былые времена, когда ждал, что я выдам нестандартное решение заданного им уравнения.

И тогда я решился. Порывисто подойдя к моноблоку профессора и старательно сделав вид, что не заметил выведенный на экран карточный пасьянс, я вставил флэшку в разъем. Затем, отыскав губку, я оттер начисто настенную доску и принялся неистово чертить на ней маркером схему. Закончив, я отошел в сторону, предъявив Лозинскому трикселион из взаимоувязанных событий и моих умозаключений, центр которого венчал не дающий мне покоя символический ключ к вратам в неизвестность.

От расслабленного благодушия Эдуарда Львовича не осталось и следа. Профессор с поразительной живостью подскочил к доске. Сделанные его бывшим учеником записи не просто заинтересовали Лозинского. Я видел, что профессор поражен. Все также прытко он переместился обратно за письменный стол и в состоянии, близком к умопомешательству, начал исследовать мои наработки – все, что удалось извлечь из рисунков двадцатилетней давности.

– Откуда это у тебя? – хриплым басом поинтересовался Эдуард Львович, продолжая неотрывно пялиться в монитор.

– С кухонных антресолей, – прямодушно признался я.

Однако профессор воспринял мои слова, как уклончивую отговорку. Бросив на меня короткий осуждающий взгляд исподлобья, он вернулся к чтению цепочки символов.

– Ты хотя бы отдаешь себе отчет, что за потрясающее, невероятное открытие оказалось у тебя в руках?! – после длительного молчания произнес Лозинский. Встав, он машинально подтянул сползшие с необъятной талии штаны и начал сосредоточенно расхаживать взад-вперед по кабинету. – Конечно, нужно еще тысячу раз все перепроверить. Но если приведенный здесь расчет верен, то мы ничего не знали до сегодняшнего дня о нашей вселенной.

Я аккуратно уселся на единственном свободном стуле и тихо наблюдал за своим бывшим учителем и научным гуру. Кое-что в его эксцентричном поведении не давало мне покоя. Мысленно поместив факты в системную матрицу, я наконец понял, что именно так меня задело.

Лозинский не задал мне главного вопроса: что означает магический знак, помещенный в трикселион. Вывод напрашивался естественным образом: профессор уже видел подобный элемент раньше.

Эдуард Львович выглядел взбудораженным и потрясенным одновременно. Продолжая рассуждать вслух, он подошел к кабинетной двери и запер ее на ключ с внутренней стороны.

– А теперь ты объяснишь мне, что все это значит, – жестко потребовал Лозинский.

– Только после Вас, – нагловато парировал я. – Например, расскажите, как расшифровывается вот этот символ, – ткнул я указательным пальцем в сердцевину своей спиральной композиции.

Профессор отвел взгляд и нервозно прикусил нижнюю губу. Внутри него явно шла психологическая борьба. Эдуард Львович не мог решить, то ли промолчать, то ли откровенно поделиться со мной своими секретами, а потом ждать непрогнозируемых последствий.

В конечном итоге победил ученый, и Лозинский, откашлявшись, заговорил.

– Что ты знаешь про квантовые флуктуации? – Профессор не стал дожидаться моего ответа и продолжил. – Несколько месяцев тому назад мне посчастливилось прочитать научный отчет о результатах исследований американских специалистов. Используя Большой адронный коллайдер, группа физиков обнаружила аномальные квантовые отклонения.

Лозинский опять замолчал, взяв короткую паузу, чтобы собраться с мыслями.

Я внимал каждому его слову, но пока не мог взять в толк, как связаны теоретические исследования элементарных частиц и мое, отдающее фантастикой открытие.

– Существует теория, согласно которой при определённых условиях получится воспроизвести квантовый скачок, используя, условно говоря, тонкие места в существующей материи нашей вселенной. При этом во время переноса частицы, которые мы считаем возникшими из вакуума, прежде чем исчезнуть, заместятся их копией из нашего мира. До настоящего времени считалось, что подобное явление может существовать только гипотетически. Однако результаты последних исследований, обработанные при помощи новейших компьютерных технологий, говорят об обратном.

– То есть, Вы верите в существование разрывов в мировой материи, через которые можно попасть в другое измерение?

Я с превеликим трудом сдержался о того, чтобы сейчас же не выболтать, как воочию видел одну из таких энергетических червоточин.

– Мои коллеги, занимающиеся разработкой данной теории, сходятся в едином мнении, что должен существовать некий ключевой элемент, открывающий переход в параллельный мир. И человечество еще крайне далеко от его открытия.

– Не понимаю, к чему этот Ваш рассказ?

– Формула квантового скачка. Она записана у тебя на флэшке. И я ума не приложу, как ты смог до этого додуматься.

– А символ, который я начертил на доске? Вам удалось его расшифровать? – не унимался я.

– Понятия не имею, – нарочито небрежно отозвался Эдуард Львович. – В твоей интерпретации напоминает три крючка, вписанные в кривую извилину.

Услышав объяснения профессора, я почувствовал сильное головокружение. В подсознании с бешеной скоростью пронеслась догадка, объясняющая то, что я видел в подземном тоннеле метрополитена.

– Это когти, – едва слышно произнес я. – И они впиваются в кору головного мозга.

– Пригожин, я всегда знал, что у тебя буйная фантазия, но не догадывался, чтобы настолько!

Эдуард Львович нервно хохотнул, и я вновь почувствовал, что мой университетский наставник многое недоговаривает. И хотя интуиция подсказывала мне, что теперь игра идет на чужом поле, я отчаянно нуждался в ответах, а независимый взгляд на проблему мог бы очень пригодиться.

Собравшись с духом, я рассказал правду о том, откуда взялись записи на флэшке.

– Звучит захватывающе! – причмокнул губами Лозинский. – В этой истории определенно следует покопаться.

– За этим я сюда и пришел, – признался я. – Думаю, что в знаках содержится какой-то код или даже текст, но мне не удается взломать шифр.

– Возможно, возможно, – точно игрушечный болванчик на качающейся пружинке закивал профессор. – Оставь мне этот ребус. Поколдую с ним на досуге.

Словно неожиданно вспомнив о каком-то важном деле, Эдуард Львович принялся навязчиво выпроваживать меня из своего кабинета. Щелкнув замком, он распахнул дверь и чуть ли не силком вытолкал меня в коридор.

– Буду держать тебя в курсе, и как только что-нибудь выясню, то сразу же позвоню, – пробасил он напоследок, а затем поспешно заперся изнутри.

В тот момент я жутко на него разозлился. Профессор явно хотел поскорее от меня избавиться, но я не понимал почему. К тому же моя флэшка так и осталась воткнутой в разъем компьютера. Эдуард Львович то ли запамятовал вернуть ее, то ли намеренно оставил при себе.

Наморщив нос и состроив вредную гримасу, я нерешительно затоптался на месте. Пару раз стукнув кулаком в дверь, я застыл в ожидании. Однако профессор и не думал открывать.

Оглядевшись по сторонам, я убедился, что широкий университетский коридор совсем опустел. Начались студенческие каникулы, и в здании университета стало непривычно тихо. Доверившись чутью, я приник к двери в попытке подслушать, что за ней происходит.

Совершенно точно Лозинский с кем-то разговаривал по телефону. Слов разобрать не получилось – крепкая деревянная дверь, пережившая не одно поколение студентов, отлично удерживала звук внутри помещения. Зато теперь мне стало ясно, что Эдуард Львович всерьез заинтересовался интеллектуальной загадкой.

До сих пор ругаю себя, что втянул тогда профессора в это дело. Но кто же знал, как все обернется, стоило мне только поделиться своим секретом. Однако в тот вечер я просто ушел, оставив профессора Лозинского в одиночестве разбираться с моей проблемой.

***

Выйдя во двор кампуса, футуристического комплекса из хрома, стекла и идеальных зеленых газонов, я позволил себе немного побыть ребенком и с удовольствием уселся на широкие качели. Обыкновенно шумное пространство переходов между корпусами университета, заполненное галдящими группами студентов и деловитых, вечно спешащих преподавателей, с началом летних каникул погрузилось в расслабленную тишину, нарушаемую только отдаленным равномерным гулом проезжающих мимо автомашин и чириканием птиц, устроившихся в кронах недавно высаженных деревьев.

Покинув тесный кабинет профессора Лозинского, я испытал настоятельную потребность в психологической передышке. Мое сознание не справлялось с переизбытком информации и переживаний. События прошедших нескольких дней втиснулись в узкий временной коридор и закрутились будто торнадо, и я просто физически устал от захлестнувших меня эмоций. Сумбурный и полный недосказанности разговор со старым учителем, на помощь которого я так надеялся, тоже нисколько не упорядочил царящий в моей башке хаос.

Машинально отмахнувшись от назойливо жужжащего над ухом мохнатого насекомого, я вновь погрузился в собственные невеселые думы. Предположим, профессор прав, и меня озарил проблеск гениальности. Но не в пятилетнем же возрасте?! Да и откуда маленькому мальчику знать о теории относительности? Вопросы только накапливались. Я даже не мог выдвинуть мало-мальски правдоподобную теорию, и это обстоятельство меня откровенно бесило. Взять, к примеру, неадекватное поведение Эдуарда Львовича. Как же он переменился, стоило мне заговорить о загадочном символе!

Между прочим, можно было и раньше догадаться, какой скрытый смысл таился в этом мифическом знаке. Я мысленно перенесся в подземный коридор и вновь увидел жуткую до дрожи сцену, как Серый монстр впивается в череп Севки своей когтистой трехпалой лапой.

Брр! Пришлось помотать головой, чтобы избавиться от кошмарного воспоминания.

Откинувшись на деревянную спинку качелей, я лениво наблюдал за тем, как по небу проплывают махровые комья облаков, эффектно подсвеченные золотистыми бликами предвечернего солнца, чей преувеличенно огромный диско-шар медлительно уходил за ломаную линию городских небоскребов. Было тепло, и уходить с улицы решительно не хотелось. Я зажмурился, представив, что все было понарошку: и встреча с Серым существом, и стертые детские воспоминания, и деревянный слоник со сломанным колесиком…