Хораг

С каждым закатом Амалиэль произносил молитвы в честь Милани. Многие, находясь в вере длительное время, совершали те или иные обряды исключительно по привычке. Это ещё не «кризис веры», но уже на полшага ближе к тому. И всё же молодого парня не коснулась та же участь, и с начала своей осознанной жизни каждый день он обращался к своей богине, покровительнице угнетённых. Розовый сад, за которым Амалиэль следил вместе с настоятелем местной церкви, сегодня был ещё более красив и свеж, что отзывалось, как благословение (или даже благодарность) от богини. И это успокаивало.

Прошло уже более месяца, как пришло письмо с печатью Дома Секретов.

«С прискорбием сообщаем, что ваш отец – Вар-Дан Церинген – отправился на Грохочущие берега.

Пусть вера вашего отца отличается, но все мы живем и умираем. И всё, что нам остается – заботиться в смерти о тех, кто еще жив. Дом Церинген скорбит о вашей жизни, но ликует о том, как стойко вы встречаете испытания.

Амалиэль, сын Вар-Дана, отрешенный свет, вы приглашены на аудиенцию с представителем дома в городе Хораг, в таверне «Первый привал» за день до летнего солнцестояния, девятнадцатого Саренита.»

Столько всего было в этом письме, и в то же время – ничего. Амалиэль никогда не видел своего отца, а те рассказы, которые легендами проносились по стране, сильно отличались от того, каким хотелось бы видеть своего родителя.

— Мальчик мой, ты снова погрузился в свои мысли?

Старческий голос вырвал обратно в реальность молодого парня. Рядом стоял Кёльн, тот самый настоятель. Несмотря на свой возраст, он всегда перемещался невероятно тихо и мог застать врасплох любого, от таких же старых прихожан и до солдат, что иногда посещали их небольшую обитель.

– Пойди, отдохни. Я видел, как ты сегодня чинил пробоину в крыше, замаялся небось, — продолжил Кёльн. Не так давно была гроза, которая оставила весьма заметный отпечаток после себя – дыру в метр диаметром, ровно над алтарём богини.

– Отец, я не устал. Я ещё полон сил, к тому же молитвы всегда помогают мне восстановиться. Милани следит за нами, а потому починить крышу над обликом её – это меньшее, что я могу сделать.

– Не в алтарях дело, а в твоих проявлениях. Смочит дождь или опалит солнце её образ, покровительница наша проходила и не через такое. Иди спать, сын, помню, что скоро у тебя знаменательный день.

Отец и сын для них были не только церковными санами. Когда умерла мать Амалиэля, единственный в городе, кто захотел взять его на воспитание был Кёльн. Остальные считали его дурным предзнаменованием – бастард голиафа мог стать проблемой, когда подрастёт. Да и смерть при родах – дурная примета. Но когда Лилия, держа священника за руку, последним своим словом подарила имя новорожденному, Кёльн понял, что не может позволить себе отречься от новой жизни.

Мальчик подрастал как и все. В нём не было черт гигантов, которых опасались жители. Он рос добрым, отзывчивым и умиротворённым. Многое из этого приписывали мастерству воспитания, но на самом деле, он просто перенял все привычки от своей матери.

– Именно потому мне сложно уснуть. Что я должен делать? Если слухи не врут, то мир наполнен такими же, как и я. Очередной внебрачный сын, оставленный на произвол судьбы. По стране таких десятки, если не сотни. Да даже у нас появилась уже парочка новеньких, которые поселились в таверне под двойным именем Де Кроу-Церинген.

– Твоя правда, но жизнь – божье провидение, где проводником его был твой отец. Ты имеешь право не чувствовать к нему того, что дети должны чувствовать к родителям, но не проводить его в последний путь, значит закрыть глаза на ту милость, что дана была тебе свыше.

Удивительно, как работает старость у разных рас. Человек, чей век, в сравнении с теми же эльфами, короток, как огонь свечи, предчувствуя свою неминуемую смерть обретает необходимую мудрость за каких-то пятьдесят лет. И с этой мудростью сложно спорить, особенно тогда, когда нутром чувствуешь, что она верная. Что бы ни ждало его через два дня, Милани его защитит.

***

Если спросить жителя Хорага «опиши свой город», то все, как один, ответят «забытый». Новый житель, которые тут редко и, обычно, временно, сможет это почувствовать, но не сформулировать в конечную мысль. Маленький, размеренный городок, не больше тридцати домов, когда-то подавал надежды на то, чтобы стать крупным. Южная граница в паре миль, обрамлённая лесным массивом; один единственный путь для пеших караванов; недалеко выход в море, что способствовало рыбному промыслу. Но всё это не сыграло: Дом Золота решил, что пешие караваны слишком невыгодны, а делать перевал морских путей в паре дней от столицы – трата времени. А потому время застыло для только недавно зародившегося поселения.

Найти город несложно – поселение ставилось у подножия горы. Никто так и не смог вспомнить: гору назвали в честь города или город в честь горы, но, чтобы не повторяться, на картах писали «Хораг» поверх обоих пунктов назначения. Первое, что встречали редкие путники по пути с южной границы – брошенная сторожевая башня, первоначальные границы Асгейра, которые с годами сместились в глубину материка. Каменное изваяние, нависающее над тропой чёрными валунами и истрёпанными ветрами и дождями флагами. От этой башни уже можно было увидеть первые строения города – складские помещения, готовые принимать редкие товары. Поодаль, чуть левее от складов, видны курганы. Несмотря на заветы Саренрей – богини солнца и исцеления, одной из трёх основных божеств страны – в Хораге умерших не сжигали. По старым традициям, каждому полагалось место в земле.

Уже на входе в город, можно было увидеть казарму, обшарпанные каменные стены которой печально смотрелись бы на фоне любых других военных строений Асгейра. Здесь квартировалось пара десятков солдат. После войны с орками, на северной границе, сюда попали те, кто своё отслужил: раненные, старые, некомпетентные. Они и составляли охрану города, но большего здесь и не нужно: при таком количестве населения, каждый знает друг друга и только изредка нужно проследить за кем-то особо шумным в таверне; ну а приходящие караваны – те, что по тем или иным причинам не следовали указу Дома Золота передвигаться водными путями – имели свою охрану. И, конечно же, для приходящих гостей и для местных завсегдатаев, имелась таверна – «Первый привал». Таверны всегда являются отражением своего города (или района, вариант для крупных городов), и потому Привал был тем же отражением надежды на лучшее, что быстро погибла. За резными узорами на стенах таверны никто не ухаживал должным образом, а потому местами было видно вылетевшие щепки; некоторые ставни покосило от времени, и чтобы их не сорвало окончательно, хозяин таверны просто заколотил эти окна. Внутри ситуация была чуть лучше – дощатые полы регулярно чинились и было видно обновлённые фрагменты, бронзовые подставки под факел начищались до такой степени, что отбрасывали блики от висящих на них огней. Но несмотря на старания Отиса – владельца Первого привала и по совместительству старейшины Хорага – людей обычно было не так много, а новые лица всегда выдавали себя. И только последние несколько дней здесь было оживлённо: приходили новые люди, иногда мелькал фиолетовый цвет мантии Дома Секретов, да и местные собирались регулярно пошептаться о чём-то за угловыми столиками. Отису нравилось оживление в его заведении, но как старейшина, он предчувствовал неладное. Нормально осмыслить это «неладное» не давал молодой парень, живущий в его таверне с прошлого дня:

– Слушайте, нам нужно остаться здесь ещё на одну ночь. Я не могу отдать вам наши вещи, они нам ещё понадобятся в пути. Но, хотите, я схожу в лес за дичью? Или моя сестра может починить что-то в таверне? В нашей комнате мы видели рваную занавеску.

Парень, практически мальчишка, был худой, с всклоченными волосами, потрёпанной, в заплатках, одёжкой и обвешанный множеством побрякушек. Рядом стояла его копия, разве что всяких безделиц на одежде висело ещё больше. Она говорила намного меньше, и пока её брат торговался за крышу над головой, девушка плела новую куклу. В общем, их вид вызывал жалость и оставить их в таверне можно было бы и за просто так. Но кто знает, какая молва пронесётся дальше, и не получится ли так, что потом все бродяги страны будут приходить, чтобы бесплатно пожить за тёплыми стенами?

– Ты – поможешь мне поменять солому на крыше. Там не много, просто лестницу подержишь. А она, так и быть, пошьёт занавески. И можете здесь остаться до завтрашнего вечера. Идёт?

– Конечно, нам больше не нужно. Пойдем, Винтер. — девушка молча двинулась за братом. Он обернулся к трактирщику. —Мы разберёмся с вещами и через десять минут я приду, можем начать с вашими делами.

Когда они зашли в комнату, Винтер подошла к рюкзаку и начала в нём рыться. Достала коробочку, привычно погремела ей, открыла и начала доставать швейные принадлежности.

– Ты знаешь, что у тебя на это весь день?

– Да, но почему бы не сейчас?

Парень пожал плечами и тоже полез в свой рюкзак. Проверил запас еды: сухпайков было ещё на два дня. «Надо бы запастись, на всякий случай», пронеслось в его голове. За едой лежала запасная тетива, несколько перьев для болтов, сменная одежда. Рядом с рюкзаком – его величайшее вложение – арбалет с усиленными плечами. Идти безоружным в длительное путешествие казалось глупым, но и этот арбалет уже сейчас выглядел не такой отличной идеей. Можно было купить что-то дешевле и лучше подготовиться к дороге, хотя бы купить палатку.

— Лео.

— Да?

– Это отличный арбалет. Хорошо, что мы его купили.

Сестра всегда могла понять, о чём он думает.

– Ты что-то заметил там в зале?

—Трактирщик нервничает, но я не понял, почему. И люди – более скрытные, чем обычно. Замолкали каждый раз, как я проходил мимо столов. Ещё один выделялся, явно не местный. Но к нам подходить не стал.

– Ясно, я так и думала. Звёзды сказали мне, что тут нас ждёт какая-то тайна.

– Звёзды сказали тебе или всё-таки письмо, из-за которого мы тут?

– Одно другому не мешает.

Лео снисходительно улыбнулся. Винтер всегда была суеверной, что не удивительно. Он слегка коснулся осколка зеркала в своей груди.

Раньше был только он и его мать. И десятки, сотни, тысячи рассказов о том, что скоро вернётся отец и заберёт их к себе, в усадьбу, рядом с крепостью Грифа, прямо под крылом самого короля. Мать говорила всё это, расчёсывая Леонарда и держа в руке зеркало. И гребень, и зеркало были подарками Вар Дана – так звали отца. Вар Дан Церинген, знаменитый полководец армии голиафов, один из столпов Дома Войны в Асгейре. Когда-то он покорил эту женщину рассказами о военных походах, его героическими поступками и свершениями его солдат. И каждый раз, когда она впадала в ностальгию, она брала гребень и, монотонно расчёсывая своего сына, пересказывала эти же истории ему.

Годы шли, камни в зеркале становились всё тусклее, зубцы в гребне стали теряться, её красота тускнела вместе с подаренными драгоценностями, а Вар Дан так и не спешил вернуться за своим ребёнком. Мать всё чаще запиралась в комнате, из-за двери которой слышались всхлипы. И через некоторое время она выходила оттуда с опухшими, красными глазами, но с идеально ровными и уложенными волосами. Её отец – дед Леонарда – умер, не оставив ничего своей дочери; всё наследство поделили другие родственники, менее мечтательные о побеге к иностранным полководцам. Постепенно уходила прислуга, на содержание которых, конечно же, уже не хватало денег. Сад у домика стал покрываться сорняками, а травяные статуи переставали походить на какие-либо образы. Затем Леонард стал чаще замечать, что от матери пахнет кухней, и так он узнал, что они лишились кухарки. Через месяц после этого мать пришла к нему в комнату и попросила подмести полы. Ушла последняя служанка, отвечающая за чистоту в доме.

Безлюдный дом угнетал Леонарда, потому он всё чаще ходил прогуливаться по саду. То, что раньше было прекрасным творением умелого флориста, сейчас стало таким же заброшенным, как сам особняк. Но сколько причудливых, местами ужасающих, образов породила природа над живыми изгородями. Когда-то величественная статуя льва больше напоминала химеру, а всадник (по словам матери, сформированный садовником по её описанию Вар Дана) смотрелся как сверхъестественный налётчик, жнец или ещё что-то хуже. Из-за постоянных прогулок сына, или из-за всё более погружающегося в помутнение разума, двери спальни в минуты слабости перестали закрываться. И в один день, когда сильный дождь прогнал Леонарда домой раньше, чем случалось ранее, судьба сделала очередной оборот.

Поднимаясь по лестнице, мальчик услышал не только привычные всхлипы, но к ним добавились крики отчаяния. Он поспешил к комнате матери, выкрикивая её имя, но эти завывания было трудно перекричать. Не надеясь на то, что дверь будет открыта, он с разбега ударился в неё плечом. Но она открылась. И Леонард влетел в комнату, упав на колени в паре метров от матери. Она выглядела ужасно: заплаканные красные глаза, стеклянным взором направленные на зеркало; в другой руке гребень, на котором остался крупный клок материнских волос. Всё так же смотря в зеркало, она кричала, переставая только для того, чтобы снова наполнить свои лёгкие прерывистыми, скулящими, конвульсивными вдохами. Леонард поднялся и побежал к ней, но женщина его не видела за своим безумием, всё так же глядя в зеркало. Тогда он попробовал подойти сзади, чтобы стать отражением за спиной. И как только он увидел себя и свою мать в зеркале, глаза женщины изменились. Крик боли стал криком ярости. Она с силой ударила гребнем в отражение, непонятно, целясь в себя или в сына. Зеркало разбилось на тысячи осколков, разлетаясь точно в направление к женщине. Последнее, что увидел Леонард, это один из крупных осколков, пролетающих рядом мимо уха матери в его сторону.

…Винтер стояла посреди комнаты, глядя на ужасную сцену: женщина, покрытая множеством рваных ран, тратила свои последние силы на то, чтобы кончиками пальцев оттолкнуть от себя зеркало. Недалеко от неё лежит мальчик, на груди которого зияет дыра в рубахе, а под ней быстро расползается кровавое пятно. Его зелёные глаза – такие же, какими Винтер смотрела на себя в зеркало – следили за каждым её движением, но с каждой секундой это становилось всё сложнее. Девушка прошла по осколкам, перешагнула лежащую мать, встала перед Леонардом и попыталась зажать рану, чувствуя под рукой ровную, гладкую и холодную поверхность зеркала, врастающую в плоть…

Так Леонард Винтер де Кроу, внук небольшого, но довольно богатого рода, стал Леонардом де Кроу и Винтер де Кроу, двумя подростками в пустом доме.

Чтобы похоронить мать по всем канонам, они решили найти ушедших слуг. Не так далеко от их дома жила кухарка, именно она заметила Леонарда, когда он шлялся по городу в поисках помощи. Её беглый взгляд по Винтер не остался незамеченным, но вопросов не задавала. Вероятно, посчитала, что скрывать одного из детей – очередная причуда знатных родов. Забегая вперёд – остальные слуги решили так же. К моменту возвращения в дом с ними собрались все слуги, которые последний год работали на особняк де Кроу, и вместе с ними жрец Фаразмы. Хоронили на кладбище, среди простолюдинов. Когда последнее прощальное слово было сказано, больше ничего не держало брата и сестру ни в этом городе, ни в их доме.

Последние украшения матери были проданы. Все, кроме разбитого зеркала. Леонард хотел понять, что за артефакт хранила у себя мать. На деньги с украшений они купили походные рюкзаки, запас еды и арбалет. Винтер уже на выходе из города купила себе краски и бумагу и каждый привал рисовала себе гадальные карты, объясняя брату, какой рисунок за что отвечает. К ближайшему большому городу они сделали запас шкурок – окупился арбалет Леонарда, да и Винтер демонстрировала умения в выделывании шкур. Чтобы полноценно поселиться золота ещё бы не хватило, но и здесь им повезло: они поселились на чердаке заброшенного дома (по указке Винтер, так сложились карты и звёзды).

Прошёл год, парочка довольно быстро росла. Девушка перешивала одежду и из когда-то парадной одежды знатного рода оно всё больше походило на лоскутную крестьянскую одежду. Леонард нашёл работу подмастерьем в одном небольшом архитектурном бюро (да и всё ещё иногда промышлял шкурами, попутно практикуясь в стрельбе), а Винтер стала шить кукол для магазина игрушек в паре домов ниже по улице. Можно было бы считать, что жизнь встаёт в колею, но ночи становились всё сложнее: зеркало на чердаке становилось кошмаром для Винтер. Через недели – витрины магазинов, отбрасывающие отражения. А когда дождь оставил после себя огромные лужи, шириной на всю улицу, и одна из таких была ровно под окнами дома, Винтер отказалась выходить на работу. Лео понял, что оставаться на одном месте для них невозможно.