Закатывая рукава, он подошел к пареньку, который уже открыл капот, и, отмахиваясь от валившего из-под него густого дыма, закашлялся.

– Воды бы надо. Видать, вся выпарилась, и радиатор перегрелся, – заявил танкист звонким молодым голоском, оглядываясь по сторонам. – Угораздило же нас посреди степи встать, – с досадой проговорил он. – Где здесь найдешь воду?

Шубин тоже огляделся и, увидев вдалеке речушку, сказал, указывая на нее:

– Давайте мне ведро, я сбегаю за водой.

– Где бы его еще взять, то ведро? – нахмурил брови танкист. – Товарищ полковник, сказали бы вы уж своему Тарасенко, чтобы за машиной следил получше. Недокомплект получается без ведра-то.

– Вот возьму и назначу тебя своим постоянным личным шофером, Шура, чтобы не ворчала, – с усмешкой ответил полковник.

«Ворчала?» Он действительно так сказал или Шубину послышалось? Глеб быстрым и пытливым взглядом окинул мальчишескую фигурку молодого танкиста и решил, что все-таки послышалось. Он отошел от машины, сошел с дороги на обочину и, заложив руки за спину, стал бродить неподалеку, выискивая что-нибудь, чем можно было заменить ведро. И нашел.

Это была старая проржавевшая немецкая каска, валявшаяся в воронке от снаряда.

– Каска подойдет? – спросил Шубин, поднимая над головой свой трофей.

– Не дырявая? – с подозрением поинтересовался танкист.

– Вроде целая, – Шубин повертел в руках каску, осматривая ее со всех сторон. – Ржавая только.

– Тогда подойдет, – кивнул танкист. – Только вот много в нее воды не нальешь. Надо еще что-то.

– У меня еще котелок есть, – предложил Глеб.

– Давайте ваш котелок, – кивнул полковник, на секунду поднимая голову от мотора, в котором он что-то высматривал. – Сходите за водой, Шура. Вдвоем сподручней.

Шубин отвязал свой котелок от лямки вещмешка, к которому тот был привязан, и они с танкистом отправились к речушке. Пока шли, Глеб исподтишка рассматривал своего спутника. Вроде бы паренек как паренек – круглое лицо с конопатками и редкими оспинками. Лицо белое, не загорелое вовсе, что было удивительно при такой-то летней жаркой погоде. Маленький, чуть вздернутый кверху носик, редкие рыжие реснички на чуть покрасневших веках, такие же рыжие тонкие бровки и рыжий чубчик, который выбивался из-под шлема. Ростом танкист был совсем даже невысокого – Шубину по плечо. Щуплый, с тонкими запястьями и худенькой шеей, он чем-то напоминал Шубину цыпленка. На вид ему было лет семнадцать, не больше.

– Не жарко в таком шлеме все время ходить? – спросил Глеб, прерывая молчание.

– Нормально, привыкла уже, – ответил танкист.

– Так ты все-таки девушка? – улыбнулся Глеб. – А я было подумал, что ослышался.

– Девушка. Ну и что с того? – с вызовом посмотрела на него снизу вверх зелеными кошачьими глазами Шура, и щеки ее вдруг вспыхнули румянцем.

– Нет, ничего, – смутился от ее настойчиво-открытого взгляда Шубин. – Я же говорю, что сначала принял тебя за парня. За подростка, – уточнил он, еще больше смущаясь. – Думал, что ты что-то вроде сына полка, что ли.

– Тоже выдумали! – прыснула Шура, но тут же снова стала серьезной и даже сердитой. Ее рыжие бровки сомкнулись в одну линию, а глаза метнули в Глеба молнии. – Можно подумать, что вы женщин на войне не встречали.

– Встречал, – улыбнулся Глеб. – Много встречал и разных. Вот только с девушками-танкистками судьба еще не сталкивала. Ты первая. Потому и удивился.

Его откровенность несколько смягчила Шуру, и она посмотрела на него уже не так сурово.

– Я и сама не ожидала, что когда-нибудь буду в танке воевать, – призналась она. – Но так получилось, что…

Она внезапно замолчала и снова нахмурилась, словно бы осознав, что слишком уж разоткровенничалась перед этим незнакомым ей капитаном.

– Я тоже в свое время не думал, что буду разведчиком, – заметил Глеб.

Дальше они шли молча, и только у самой речушки Шура, сняв шлем, сказала:

– Жарко.

Пока Шубин набирал воду в котелок и в каску, девушка умылась. Искоса наблюдая за ней, Глеб невольно залюбовался ее молодым, хотя и не очень красивым личиком. Да, Шура не была красавицей. Под шлемом оказались спрятаны две небольшие рыжие косички, а вернее, мышиные хвостики – как их называют. Они придавали всему облику девушки почти детское, наивное очарование, которое редко случается у красивых и уже оформившихся во взрослую женщину девиц.

«Интересно, сколько же ей лет? – вдруг подумалось Глебу. – Наверняка не больше шестнадцати».

Словно угадав его мысли, Шура встала с колен и, снова надевая шлем, сказала:

– Мне, между прочим, уже девятнадцать лет.

Глеб рассмеялся.

– Ты умеешь читать мысли?

– Нет, но я прекрасно знаю, что в головах у мужчин, когда они вот так смотрят на девушек, – дерзко ответила она.

– Да-а-а? – с деланым удивлением протянул Шубин. – И что же они думают?

Щеки Шуры снова вспыхнули.

– Ничего, – буркнула она и, схватив котелок Шубина, быстрым шагом направилась к машине.

Глеб, сдерживая улыбку, взял каску и поспешил следом. Но идти так же быстро, как и Шура, он не смог, вода начала расплескиваться, и ему пришлось сбавить темп ходьбы.

Когда он дошел до машины, возле нее стояли уже не только полковник и Шура, но и еще два человека, а неподалеку, на обочине, – грузовик.

– Да, дело плохо, – заметил один из них, по всей видимости, шофер грузовика, – усатый, с изможденным загорелым лицом мужичок. – Вы, товарищ полковник, на этой рухляди, даже если радиатор остынет, далеко не уедете. Давайте-ка мы вас на буксир возьмем и до нашей техбригады дотащим. А там глянем, что с ней делать, с вашей машиной-то.

– Нам до вечера надо свою часть нагнать. Наступление без командира, сам понимаешь, не наступление, – огорченно заметил Слюсаренко. – Я в технике не хуже тебя разбираюсь и вижу, что машине швах. Но нам надо как-то до своей танковой бригады добираться.

– Так вас наш майор на своей машине и отвезет, делов-то, – вставил стоявший рядом с шофером старшина. – А вашу колымагу мы как отремонтируем, так вам сразу же и доставим. Добро?

– Добро, – согласился полковник. – Тогда цепляйте.

Машину Слюсаренко прицепили к грузовику. Каску Глеб выкинул за ненадобностью, а котелок, который ему вернула Шура, прицепил обратно к сидору.

– Вы с Шурой садитесь в кузов, а я в нашей машине поеду, – скомандовал полковник и добавил строго, видя, что девушка собирается ему возразить: – Это приказ, Горохова.

Рыженькие брови Шуры сурово сомкнулись у переносицы. Приказом она была явно недовольна, но подчинилась. Иначе как? Полковник сказал – приказ, значит приказ. Что тут возразишь?

До мехчасти тряслись в грузовике часа полтора, если не дольше. В основном молча. Иногда только Шубин задавал Шуре вопросы, спрашивая ее не столько о ней самой, сколько об ее службе в танковой части. Она отвечала неохотно, словно за что-то обижалась на Шубина. Хотя за что – он никак не мог понять. Все, что он смог выяснить – это то, что девушка уже год служила на одном из танков пулеметчицей-радисткой, а перед тем окончила курсы в Орловском бронетанковом училище имени Фрунзе.

– Выпускались мы, конечно же, не в Орле, – уточнила она, – а в Балашове. Это Саратовская область. Знаете?

– Знаю, – подтвердил Шубин. – В самом Балашове не бывал, а вот в Саратове доводилось.

Понемногу начало смеркаться, и уже все тише и тише слышались звуки боя, хотя к линии фронта они сейчас находились намного ближе, чем были раньше, когда только выехали из расположения бригады Соколовского.

– Бой стихает, кажется, – заметила Шура. – Скорее бы добраться до своих. Как они там без меня? – Она ненадолго задумалась, потом с досадой в голосе продолжила: – Знаю, полковник специально Тарасенко в медчасть отправил, якобы с жалобами на аппендицит. Это он сделал, чтобы меня подальше от наступления держать – своим шофером временно назначил, – зло стукнула она кулачком по ладошке.

– Так, может, и вправду у человека аппендицит? – пряча улыбку, спросил Шубин. – Аппендикс – это такой зловредный орган, что всегда не вовремя о себе знать дает. Совпало, наверное.

– Ага, совпало, – сердито зыркнула на него Шура, но дальше тему развивать не стала. Вид у нее при этом был такой, словно она говорила: все вы, мужчины, одинаковые – хитрые и коварные, а потому какой с вами толк говорить на серьезные темы?

Механизированная бригада, а вернее, одна из ее ремонтных частей, располагалась в небольшом селе с необычным названием Кийков. Ее командир майор Славянинов радушно встретил Слюсаренко.

– Сейчас я вас накормлю, – предложил он, вставая из-за стола, за которым ужинал. – Хозяйка вот выделила нам картошки котелок да молока козьего налила кринку.

– Спасибо, не откажусь, – поблагодарил полковник. Потом, чуть подумав, оглянулся и спросил: – Шура, есть хочешь? И вы, наверное, капитан, тоже голодный?

– Ничего, я привык, – ответил Шубин, хотя действительно был голоден как волк после суток сна. Он так и не успел поесть перед отъездом.

– Все одно, – махнул рукой полковник, глядя на Шуру, – пятнадцать-двадцать минут погоды не сделают. Так что поедим, – кивнул он. – От угощения отказываться грех. Особенно на войне.

– Вот и правильно, – засуетился майор. – У нас где-то банка тушенки была? – вопросительно посмотрел он на своего помощника.

– Вы всю вашу тушенку велели хозяйке отдать, чтобы дитю ее мясо было, – растерянно ответил тот, разведя руками.

– Постойте, – вдруг вспомнил Шубин и хлопнул себя по лбу. – Не надо тушенки. Я совсем позабыл. Мне ведь наш Микола Яценюк на дорогу кое-что получше тушенки дал.

Глеб развязал свой вещмешок и достал из него сверток, который вручил ему перед расставанием Микола.

– Тут сало и хлеб домашний, – сказал он, выкладывая сверток на стол.

– Откуда такое богатство? – удивился Слюсаренко.

– Микола – украинец. Из местных. У него неподалеку от расположения конно-механизированной бригады на хуторе то ли своячница, то ли кума живет. Вот он к ней и наведался. Только когда успел – непонятно. Он ведь вместе со мной только сутки назад вернулся из партизанского отряда.

– А, так теперь понятно, почему полковник Соколовский со своим штабным радистом расставаться надолго не захотел и выпрашивал ему замену на совещании, – рассмеялся Слюсаренко, нарезая сало. – Наслышаны и мы об этом Миколе. Ценный он специалист по доставанию продуктов питания.

– Яценюк действительно очень хороший специалист по связи, радист первоклассный. Я его с сорок второго года знаю, – несколько обидевшись за Миколу, заступился за его репутацию Шубин. – И добрый он очень, всех-то ему жалко. Он, между прочим, одного парнишку-сироту выходил, от голодной смерти спас, на ноги поставил. Усыновить даже его решил.

За столом установилось неловкое молчание, которое прервал Слюсаренко.

– Не хотел я ни Миколу, ни тебя, капитан, обидеть. Ты уж извини, – сказал он.

– Ничего. Все нормально. Я знаю, что вы не со зла так пошутили, – улыбнулся Глеб. – Просто… – Он хотел еще что-то добавить, но, посмотрев на смущенное лицо Слюсаренко, махнул рукой и сказал: – Давайте поедим, что ли.