I. Приносящий вино

Пролог

Звезды с неба падают бисером,

Я сижу на окне под звездами,

Жду удачу, удача близится,

Нависает удача гроздьями.

Смысловые Галлюцинации, «Звёзды 3000»

В пряном от безделья воздухе пятницы сгущалось острое предвкушение кутежа. Менеджеры в опенспейсе лениво разбирали бумаги и добивали нормы по холодным звонкам. В углу офиса, у окна с кактусами и каланхоэ, пялился в экран светловолосый молодой логист с профилем римского патриция.

Ему было скучно и хотелось пива.

Снаружи зверел весенний ветер, грубо подёргивая тонкий жестяной подоконник; летела по проспектам пыль. Густое апрельское небо низко нависло над Петербургом, а шпиль радиовышки растворялся в нём, как проволока в кислоте.

Вжикнул телефон. Пришло сообщение от старого друга: «После работы приезжай в «Мираж». Дело на мильен». Скучающий логист довольно усмехнулся и стал писать ответ.

Он не видел, как на мгновение заслонила свет пролетевшая мимо окна стая чёрных птиц.

* * *

— Вдарим рок в этой дыре?!

Гул, смех и крики пронеслись по прокуренной квартире с пошарпанным линолеумом и исцарапанными обоями — полтора десятка молодых людей, одетых либо по последней моде, либо за пределами моды вообще, подняли стаканы, салютуя.

Тощий и длинноволосый, с острыми чертами лица, хозяин квартиры в майке и прожжённых трениках вихлял бёдрами, стоя на табуретке в центре гостиной. Одной рукой он теребил висящую на шее цепь — не ювелирную, а хозяйственную, с замочком, на такие закрывают амбары и сажают собак в конуру; другой — встряхнул бутылку с белым ромом и хлебнул из горла. А потом, крякнув, встрепенулся и выкрикнул:

— Ну что, оболтусы?! С возвращением меня! Завтра начинаем жарить Невский. А ну-ка, подопрём своими тощими плечами это тяжкое серое небо, а? За андеграунд!

— Скё-ё-ё-ёль! — проревел, поднимая стакан, русый бородатый амбал с кучей фенек и кожаных ремешков на запястье.

Полтора десятка молодых людей сошлись в центре комнаты, стукаясь стаканами, рюмками, кружками и бутылками. Лишь один не встал со своего места — в углу сидел на табурете носатый парень в чёрной одежде и надвинутой на брови шляпе, попивал вино, тоже из горла, и глядел в окно.

Окно заволокло чёрным — словно измазало дёгтем. Спустя секунду птицы улетели, но каждый из гостей слышал это оглушительное хлопанье крыльев.

Веселье в комнате стихло.

* * *

Мужчина, похожий одновременно и на учителя, и на директора фирмы, и на бандита, грузно уселся в кожаном кресле посреди кабинета и задумчиво провёл ладонью по лысине. На гранитном столе перед ним стояла бутылка виски со стаканом. Мужчина щёлкнул пальцами — почти сразу рядом возник тонкий франт в очках, манерно налил на два пальца виски и спросил:

— А что за повод? Что-то зреет?

— Да. Готовим комбинацию. Ставки высокие — таких ещё не было. Но даже если не выиграем… Ох, это будет произведение искусства. Китайская партия. Игра в бисер.

За плотными бархатными шторами едва слышен был звук сбивчивых хлопков, похожих на плеск.

— Это оно? Крылья? — тревожно спросил франт.

— Ага, — ответил мужчина. — Скоро всё начнётся. Уже семь?

— Без пяти.

— Значит, почти. Они уже в «Мираже».

— Кто «они»?

Вместо ответа человек в пиджаке допил виски и поставил стакан на стол. Пока услужливый франт наливал новую порцию, человек ответил:

— Всё увидишь. Ещё и поучаствуешь, не переживай.

Махнув рукой, он отослал помощника и перевёл взгляд на стену. Там висели стройным рядом гитары — разных цветов и форм. Потемневшие, искорёженные, без половины струн. Лак полопался где-то пузырями, где-то трещинами, некоторые деки позеленели, у нескольких из краёв торчали ракушки, а чёрная плесень опутывала грифы. Будто всю эту коллекцию выловили со дна залива или одного из каналов Петербурга.

— Да, — сказал мужчина, делая глоток виски. — Произведение искусства.

Глава 1

Не грусти, старый друг

Если выдалась ночь бессонная

Разболелась душа

Да навалилась тоска черная

По былым временам

Да мечтам, о которых мы грезили

По весёлым друзьям

И той жизни, в которой мы верили…

Иван Карпов, «Старый друг»

В пряном от безделья воздухе пятницы сгустилось острое предвкушение кутежа. Дрожащий полумрак бара «Мираж» синевато блестел подносами, стаканами, зубами официантов и пьяными глазами посетителей.

Вечер только начинался. Игорь ехидно поглядывал на меня, прихлёбывая «Синюю бороду», пока я дописывал сообщение Свете. Жена спросила, будем ли мы заказывать по паре абсентов после третьего пива, как в прошлый раз, и не встречу ли я её утром со смены опухшим и больным. Я отвечал, что мы сюда пришли на выступление.

На душе стыла хмарь; осенняя, дряблая серость сдавила мозг и не оставила ничего, кроме желания утонуть в пиве и музыке. Мы и тонули. Почти не разговаривали, откинувшись на мягких кожаных диванах с высокими спинками. Я боролся со свербящей тоской, вспомнив, что опять забыл позвонить матери. Игорь задумчиво провожал взглядом обслуживающую нас официантку.

Я уставился на Игоря, чешущего бороду. Подумалось вдруг, что мы обмещанились. Эти рокеры, которых мы ждём, не предали мечту. А мы — что? Закончив универ, остепенились и набрались мозгов. Теперь впереди стабильность, годы офиса или удалёнки, скучные и прибыльные работы, сероватые воротники рубашек, семейные проблемы, хронический стресс, недосып, защемления в шее и едва тлеющие на дне грустных глаз огоньки юношеских мечтаний. Вот у Игоря их видно, светятся печально и ровно, как угольки.

Такие мы. Были юными мечтателями, рокерами и бунтарями, а стали рекламщиками, продажниками и белолицыми выпивохами из среднего класса. И этот концерт, похоже, лишний раз нам об этом напомнит.

— Так где эти твои парни? — бросил я.

— Мои парни? — Игорь сдвинул брови, укоризненно уставился на меня. — Андрюх, ты так не выражайся, а не то по морде дадут, ага.

— Ладно-ладно. Музыканты эти, которые тебя за жабры сцапали.

— Ну, они только в восемь начнут. Ещё не пришли наверное даже. Пока аппаратуру настроят, пока пятое-десятое, да… Мы ещё по пиву раздавить успеем. Рассказывай, как твоя неделя.

Мы повели разговор о чём попало — о работе, о девушках, о выпивке. Игорёк затравил пару свежих анекдотов, над одним я даже посмеялся. Потом пару слов про музыку, но тут Климов только сказал, что сегодня меня точно зацепит, хотя объяснить не смог — стушевался.

— Звёзд с неба не хватают, но чем-то вот… берут за душу и всё, ага. Аж до мурашек чё-то, — пробухтел он смущённо, сунув нос в стакан.

Я не стал допытываться. Игорь никогда не был знатоком музыки. Даже когда я в студенчестве выступал в барах на всяких вечерах-памяти-летова, он приходил за компанию и больше пил, чем слушал. А, ну и ещё клеил девочек, конечно.

Потому-то меня и зацепила его печальная усмешка под пеной усов. Было в новинку видеть, как робеет и смущается этот гигант, однажды на моих глазах опрокинувший на асфальт двоих разъярённых байкеров. Чуждый всякой поэзии вечный холостяк и воротила рекламного бизнеса — и вдруг звонит мне, сбивчиво и с придыханием зовёт в старый бар, чтобы послушать неизвестную группу вместо того, чтобы накерогазиться пивом с абсентом… Давненько такого не случалось.

Сам я гитару забросил ещё с учёбы. Доучился, женился, съехал из общежития. Старую акустику, что оглашала коридоры в часы кутежей, забрал с собой, но она уже четвёртый год собирает пыль на шкафу. Достаю раз в полгода, замечаю, как деревенеют пальцы — аккорды ещё помню, но любая мелодия выходит с грязью и дребезгом. У меня тогда вянут уши, и я убираю инструмент обратно на шкаф.

Каждый раз убеждаюсь, что музыка — она как любовь. Ею надо заниматься либо постоянно, либо никак.

За ленивым трёпом проплыли минут сорок, перед нами встали ещё два бокала «бороды». Пока зал наполнялся посетителями, я не заметил, как на сцене — небольшом полукруглом возвышении в углу — появились трое. Пока они суетились с инструментами и аппаратурой, я не мог их толком разглядеть. Решил подождать; всё равно скоро начнут.

Игорь продолжал пялиться на официантку — краем глаза я отметил, что она и правда симпатичная: худая, белокожая, востроносая, с большущими глазами и татуировкой на запястье — мандалой. Чёрные волосы до плеч глянцево бликовали в синем полумраке бара.

Пиво уже ударило и в голову, и ниже, так что я отправился в уборную, оставив Игоря следить за сценой и девочкой-мандалой. Возвращаясь, я увидел, как по барной стойке едва ли не носом елозит паренёк совершенно неряшливого вида. Спутанные чёрные лохмы его сбились на лицо, руки дёргались, голова мелко тряслась.

— Ему плохо? — обратился я к бармену. — Может, вывести?

— Оставь, — рассмеялся тот. — Пусть сидит. Хоть какая-то потеха. Послушай, что несёт!

Я наклонился, и в этот момент парень у стойки вскинул голову и выпалил мне в лицо, дико вращая глазами:

— А я такой мягкий!

Зрачки у него были размером с мой кулак, а покрытое редкой щетиной лицо налилось багрянцем В освещении «Миража» эта рожа казалась лиловой, и мне стало противно. А бармен ржал:

— Ну, видишь? Удолбан так, что пальцы сосчитать не может.

— Кури себе, жирафик, на здоровье, — согласно закивал нарик.

— Во-во. Ты что-то заказать хотел или так, за предсказанием зашёл?

— Предсказанием?

— Ну знаешь. — Бармен затряс шейкером. — Многие верят, что бармены живут на изнанке жизни и видят больше остальных. Философия, психология, прошлое и будущее — всё подвластно людям, которым подвластен рецепт твоего коктейля и краны с твоим пивом.

Надо же. Какие словоохотливые и поэтичные в «Мираже» бармены завелись. Этот новенький, наверное, я его раньше не видел. Хвост на затылке, эспаньолка с усами, впалые щёки, умные глаза.

Я усмехнулся, спросил:

— А что — и правда предсказываешь?

— Абсолютно точно.

— Ну давай. Расскажи моё будущее.

Он прищурился, набирая в стакан лагер из крана. Пожевал губы, будто размышляя, говорить или нет. И, пока стряхивал пену, взглянул на меня и твёрдо произнёс:

— Сегодня ты пропадёшь.

Я присмотрелся к его глазам. Зрачки нормальные, разве что радужки разного цвета. Гетерохромия это называется.

Значит, пропаду?

— В смысле?

— Мотание фруктами! — удолбанный парнишка за стойкой вдруг заколыхался всем телом. — На виража-а-а-а-ах!

— От винта, ёпт, — хохотнул ему в ответ бармен.

Я покачал головой и ушёл от этих придурочных обратно к Игорю. Тот уже выдул почти весь стакан и беспокойно ёрзал. Я в несколько больших глотков догнал его, крякнул и встряхнулся. Слова бармена почему-то вертелись в голове, и я хотел рассказать о произошедшем Игорьку. Но тот меня опередил:

— Гляди, — развязно кивнул он за соседний столик. — Механики какие-то гудят сегодня. На руки посмотри.

— Руки? А, ну, бицепсы.

— Да нет. Кисти, дурак. Они все в солидоле. Не отмываются. Ногти чёрные, суставы чёрные, ладони серые. Ну, я в школе с мотоциклами возился, у меня такие ж были. Мы это «татушками механиков» называли. Смотрю вот на этих, и так тепло на душе. Ностальгия, да.

— Браво, пьяный Шерлок.

Я понимал Игорька. На определённом градусе детали становятся мягче и ближе, а взгляд — острее. Хочется сидеть, ни о чём не думать и медитативно фиксировать этот мир: его звуки, оттенки, запахи. Именно так и нужно слушать музыку, именно так глядеть на мужиков с гитарами на сцене.

Мы с Игорем чокнулись, и над нами склонилась та самая официантка. Улыбаясь, пригладила волосы и спросила:

— Ещё что-нибудь?

— А-а-а… — протянул задумчиво Климов.

— Нет. Ничего пока. Спасибо, — отрезал я, прижав к столику его руку с поднятым указательным пальцем.

Я понял, что он хотел сказать. Абсент.

— Пива хоть дай возьму, — огрызнулся он обиженно.

— «Синяя борода», одна? — уточнила девица.

— Всё так.

Официантка удалилась, а я всё размышлял: для кого ж она вот сейчас приглаживала волосы? Кто из нас ей понравился? Или это обычная уловка для выманивания чаевых?

Я только хотел обсудить этот вопрос с Игорем, как музыка прервалась и над залом разнёсся низкий, хорошо поставленный баритон:

— Добрый вечер, господа и дамы.

Бар замолк. Нерешительно звякнула пара бокалов, проскрипел по тарелке нож, и через секунду стало тихо. Все глядели на троицу на сцене. Перед микрофоном стоял солист с гитарой в руках. Чёрные волосы до плеч, высокий, худой, с орлиным носом. Наверное, его можно было даже назвать красивым, хотя я не разбираюсь.

За его спиной неподвижный, точно статуя, стоял басист, держа одну руку на грифе, а другую — почему-то за спиной. Выглядел он устрашающе. Бритоголовый крепыш со шкиперской бородой и массивной серьгой в ухе. Предплечья у него были толщиной с мои бицепсы. Лицо казалось угрюмым, точно ему не нравилось всё, что происходит в этом баре, а может быть и в жизни.

Из-за барабанов внезапно помахали. К сцене метнулась официантка. Ударник вылез из-за установки, вращая палочку в одной руке и держа в другой стакан пива. Допил его залпом, отдал официантке и послал ей воздушный поцелуй. Когда барабанщик подошёл к краю сцены, стало видно, что ростом он солисту едва по плечо.

Тот оглянулся на эту суету и с усмешкой сказал в микрофон:

— Второй день подряд мы выступаем в «Мираже» и рады видеть, что зрителей сегодня стало больше.

«Просто сегодня пятница,» — подумал я, но вслух говорить не стал. В наступившей тишине слишком было бы слышно. И тут гитарист словно прочитал мои мысли:

— Или попросту наступил вечер пятницы, — ухмыльнулся он. — Но всем вам мы рады. Надеюсь, это взаимно. Итак, сегодня для вас играет группа «Гармония упадка».

Бар окатило чуть тёплой волной аплодисментов.

— Название так себе, — заметил я под шумок. — Для школьников сойдет.

— Дерьмо, — согласился Игорь. — Но погоди. Пусть сыграют.

Коротышка-ударник, смуглый и коротко стриженный, всё крутил между пальцев палочку и танцующими движениями удалялся спиной вперёд обратно за установку. И улыбался — так широко и искренне, что я тоже улыбнулся. Увидел, что и Игорь тоже скалится и кивает.

Солист потихоньку начал дергать медиатором струны. Хитрый перебор мягко скатывался по позвоночнику, как дождевые капли по стеклу.

Стукнул бас. Вслед за ним потихоньку начал отбивать меланхоличный ритм ударник.

Я пытался разобраться, вычленить последовательность звуков, так ни до чего и не добирался и уплывал вместе с музыкой в минорный эфир. Мои глаза сами собой прикрылись, я видел смутные сиреневые блики на низкой столешнице, подрагивающее колено Игоря, блеск бокалов…

Замерев, я слушал, слушал, слушал, растекаясь ушами по этим стенам, и музыка пропитывала меня. Музыка витала в душном воздухе зала, её запах вмешался диссонансом в букет ароматов бара: закусок, кальянов, вишневого с горчинкой сидра, тонкой нотки лайма в бокале «Куба-либре», запахом смеха, похоти, пятницы с субботой, грядущего похмелья, улыбок гламурных пошлячек в исчезающе коротких юбках, деловых встреч в неделовой обстановке и солидола, черными кляксами вбитого в мозолистые руки мужиков, недавно сменивших комбинезоны и гаечные ключи на брюки и пивные стаканы.

Музыка обняла меня, поцеловала в уши, дохнула в лицо.

И тогда я пропал.