Цитаты из книг автора «Александр Ширвиндт»

Кис! Не знаю, что такое творится в душе, в мы

И вот картина: мы отработали концерт, на сцену поднимается какой-нибудь замполит или председатель колхоза и начинает нас благодарить за прекрасное выступление. Вовси с его легкой руки превращается то в После, то в Прежде. А со мной он вообще не может справиться, так как не в силах осознать, что в фамилии могут быть три согласных подряд, и облегченно произносит – «Ширвинут». Еще встречались Ширвин, Шервал, Ширман и Шифрин. Имелось даже штук пять неприличных вариантов моей фамилии, но о них не буду из скромности. Мишка Державин всегда злорадно торжествовал. Но спустя много лет мы с ним были в военном госпитале под Ашхабадом, выступали перед ребятами-афганцами. И там на большой палатке типа клуба (она же – столовая) висела бумажка: «У нас сегодня в гостях известные артисты Дарвин и Ровенглот». Ну я Ровенглот – это понятно, но чтобы Мишка – Дарвин! Перебор!

Вчера тебя сажали в тюрьму за валюту, сегодня – пожалуйста, держи миллиардные долларовые счета. Вчера нельзя было купить и перепродать – сегодня на этом строится весь наш бизнес. Но как жить без идеологии, без четкого государственного устройства? После того как мы решили освободиться от советского прошлого, мы ничего не создали, кроме эфемерных надежд. А вектора-то нет! И нет корней, потому что их все время выкорчевывают. А теперешние саженцы крайне подозрительны.

Ну вот! Уже поздний вечер – отыграл сп

Лечусь специальным согревающим гелем для суставов, который покупаю в ветеринарной аптеке. Друзья-наездники посоветовали. Вот инструкция по применению: «Намазывать от колена до копыта. После процедуры рекомендуется накрыть лошадь попоной. Желательно воздержаться от работ на мягком грунте». Мажу! Потрясающий эффект! При этом отказываюсь от мягкого грунта. Принципиально.

с Юркой Лихачевым – душ, которого я не

«Да вот, – говорю, – четыреста будет». «Значит, мы ровесники». Когда он увидел мою папку анализов, замахал руками: «Умоляю, уберите». Мне это уже понравилось. «Так, что у вас?» Говорю: «Во-первых, коленки болят на лестнице». – «Вверх или вниз?» – «Сильнее вверх». – «А у меня, наоборот, вниз. Что еще?» – «Одышка». – «Нормально». – «Я стал быстро уставать». – «Я тоже. Все у вас в норме». И я успокоился. Раз уж академик медицины чувствует себя так же, как и я, то о чем тогда говорить? На прощание я похвалился, что бросил курить. Он посмотрел на меня через золотые очки: «Дорогой мой, зачем? В нашем возрасте ничего нельзя менять. Доживаем, как жили». Я поцеловал его в грамоты и ушел. Гений

И я, сидя с ним в застолье и видя какое-то очередное очаровательное произведение, говорил: «Что у тебя во рту? Славочка, как тебе не стыдно? При твоем таланте, твоей мощи и уникальности держать во рту эту жуть! Вынь сейчас же!» А так как трубки не продаются и не дарятся, а только меняются, я вынимал из своего рта посредственность, а из его – фирму, и мы расходились. Это проходило раза три-четыре, пока наконец он не начал подозревать неладное и не послал меня… Между тем Жизнь с годами заставляет тебя по инерции идентично волноваться по любому поводу. Запрет курения или надвигающийся кризис вызывают одинаковую тревогу. Надо дифференцировать уровень катастроф. Когда вышел закон о запрете курения, Мамед Агаев с его ненавистью к грязи и никотину испытал радостный шок. Вообще-то, к слову, он не просто Мамед, он Мамедали Гусейн-оглы, директор Московского академического театра сатиры. Обидчивый, ревнивый, хлебосольный, патологически чистоплотный. Огромный специалист по надгробиям, памятникам и доскам на домах бывшего проживания. Мы в Европе привыкли, что Восток – дело тонкое. Закавказье оказалось еще тоньше. Мы с Мамедом дружим с 1985

Не вдаваясь в подробности, о которых – при встрече, это стоило целого вечера (а вечера нынче очень подорожали) и простудного состояния сроком на полторы недели. Если есть возможность его оттуда не брать, надо этим воспользоваться, так как выезжать будет еще сложнее, чем въезжать. Процесс таков:

Ему есть на что тратить время – он окунается с головой в благотворную атмосферу XVIII–XIX веков. Его авторские передачи (вспомним хотя бы «Что, мой Кюхля?») на канале «Культура» стали золотым фондом этого из последних сил держащегося на волне хорошего вкуса канала. Интеллигентность бросает Адоскина в недра русской словесности прошлых веков, в живительную среду бытия – ведь недаром термин «интеллигенция» придумал тончайший русский интеллектуал Петр Боборыкин.