Сейчас он листал материалы дела, делая пометки в блокноте. Елена знала, что Даниил уже мысленно составляет план оперативных мероприятий – кого допросить, где провести обыски, какие документы запросить. Для него расследование было прежде всего логической цепочкой действий, которые должны привести к раскрытию преступления.

И Анна Волкова – самый молодой член команды, но уже успевшая доказать свою ценность как юрист и аналитик. Она была единственной из команды, кто получил образование уже в новой России, свободно владела тремя иностранными языками и легко находила общий язык с международными коллегами.

Анна представляла новое поколение российских юристов – технически подкованных, амбициозных, готовых работать в международной среде. Но иногда Елена замечала, что молодой прокурор слишком торопится доказать свою компетентность, иногда принимая решения поспешно, без достаточного анализа всех обстоятельств.

– Итак, коллеги, – начала Елена, когда все расселись за столом, – у нас новое дело. Кража из частной коллекции на Остоженке. Анна уже изложила основные факты, но давайте обсудим детали.

Максим поднял голову от ноутбука.

– Елена Викторовна, я уже начал изучать техническую сторону. Система безопасности дома Белкина – "СекьюритиТех Премиум", одна из самых современных в России. Двенадцать камер высокого разрешения, датчики движения, инфракрасные барьеры, прямая связь с пультом охранной компании.

– И как преступники ее обошли?

– Вот в том-то и дело – они ее не обходили, – Максим повернул ноутбук к команде, показывая схему системы безопасности. – Система продолжала работать в штатном режиме всю ночь. Но записи видео велись не в основное хранилище, а в специально созданную скрытую папку, которая потом была удалена с помощью профессиональной программы для безвозвратного стирания данных.

Вера Николаевна сняла очки и задумчиво протерла их.

– Простите, Максим, но я не очень понимаю техническую сторону. Можете объяснить простыми словами?

– Конечно, Вера Николаевна, – Максим привык объяснять сложные технические вещи неспециалистам. – Представьте, что вы записываете что-то в дневнике, но не в обычный дневник, а в специальную тетрадку, которую потом сжигаете. Для окружающих кажется, что вы ведете обычный дневник, но на самом деле никаких записей не остается.

– Понятно. То есть нужны очень серьезные знания в области компьютеров?

– Именно. Это могли сделать только высококлассные специалисты. Таких хакеров в России наберется от силы человек тридцать-сорок.

Даниил положил ручку на стол и наклонился вперед.

– Максим, а есть возможность вычислить, кто именно это сделал? Может быть, по стилю работы или используемым программам?

– Работаю над этим. Некоторые приемы довольно специфичные. Думаю, к вечеру смогу составить примерный профиль хакера.

Елена делала пометки в блокноте, обдумывая полученную информацию.

– Хорошо. Вера Николаевна, что можете сказать о самой картине?

Искусствовед открыла папку с репродукциями и разложила несколько фотографий на столе.

– "Московский дворик" Поленова – одно из самых знаковых произведений русского реализма, – начала она тем спокойным, размеренным голосом, которым обычно читают лекции в университетах. – Написано в 1878 году, когда художнику было тридцать четыре года. Это время расцвета русской живописи, эпоха передвижников, поиска национальной идентичности в искусстве.

– А что изображено на картине?

– Обычный московский двор с его повседневной жизнью. Но в этой простоте – вся философия русского реализма. Поленов показал красоту обыденного, поэзию повседневности. Каждая деталь картины пронизана любовью к родной земле.

Анна подняла руку.

– Вера Николаевна, а сколько существует вариантов этой картины? Поленов писал только один "Московский дворик"?

– Отличный вопрос. Сейчас оригинал находится в Третьяковской галерее. Но существует несколько авторских повторений и множество копий – как современных Поленову, так и более поздних. Чтобы точно определить, что именно украли у Белкина, нужна специальная экспертиза.

– А какова стоимость оригинала Поленова на современном рынке?

– Если это действительно авторское повторение "Московского дворика", то стоимость может достигать ста-ста пятидесяти миллионов рублей. Поленов – один из самых дорогих русских художников на международных аукционах.

Максим поднял голову от ноутбука, где мелькали строки кода.

– А вот тут у меня интересная информация, – сказал он, поворачивая экран к команде. – Я проверил активность в интернете, связанную с "Московским двориком". И нашел кое-что странное.

– Что именно?

– Сегодня утром, в восемь часов тридцать минут, на NFT-платформе OpenSea была выставлена на продажу цифровая версия "Московского дворика" Поленова.

В переговорной повисла тишина. Все знали, что такое NFT – цифровые сертификаты подлинности, которые позволяют "владеть" цифровыми копиями произведений искусства. Но связь между кражей физической картины и появлением ее цифровой версии была неожиданной.

– Что такое NFT? – спросила Вера Николаевна, как всегда честно признаваясь в незнании новых технологий.

– Non-Fungible Token, – объяснил Максим терпеливо. – Цифровой сертификат подлинности. Покупаешь не саму картинку, а уникальные права на нее в блокчейне. Как будто покупаешь оригинал картины, только цифровой.

– И сколько просят за эти права?

– Два миллиона долларов.

Даниил присвистнул.

– Два миллиона долларов за компьютерный файл? Люди с ума сошли.

– Дело не в файле, а в статусе владения, – возразил Максим. – NFT дает эксклюзивные права. Плюс многие покупают как инвестицию – цены на NFT известных произведений постоянно растут.

Елена почувствовала знакомое покалывание интуиции – то же ощущение, которое было у нее в начале дела "Наследия".

– Максим, это случайность или связано с кражей?

– Слишком странное совпадение для случайности. Тем более что продавец скрывается под псевдонимом ArtReborn.

– ArtReborn?

– "Возрождение искусства". Философская позиция, судя по названию.

Вера Николаевна помрачнела.

– Какое может быть возрождение искусства через продажу компьютерных файлов?

– Некоторые считают, что цифровое искусство – это будущее, – осторожно сказал Максим. – Что NFT демократизирует доступ к культуре.

– Ерунда, – отрезала Вера Николаевна. – Искусство – это не пиксели на экране. Это материал, техника, время, душа художника.

– Но ведь большинство людей видят "Московский дворик" именно в цифровом виде – в интернете, в книгах, на открытках, – возразил Максим. – Может быть, NFT – это просто новый способ сделать искусство доступным?

– За два миллиона долларов? – язвительно спросил Даниил. – Очень демократично.

Елена подняла руку, прерывая спор.

– Коллеги, пока это только предположения. Анна, есть ли информация о похожих кражах в последнее время?

Анна открыла планшет и быстро пролистала несколько страниц.

– Проверила по базе данных МВД. За последние три месяца зафиксированы четыре кражи произведений искусства, которые подходят под нашу схему.

– Какие именно?

– Левитан "Золотая осень" из частной коллекции в Сочи – украли месяц назад. Шишкин "Утро в сосновом лесу", копия начала XX века, из музея в Екатеринбурге – три недели назад. Куинджи "Лунная ночь на Днепре" из галереи в Санкт-Петербурге – две недели назад. И Серов "Девочка с персиками", авторское повторение, из частной коллекции в Калининграде – неделю назад.

– И везде такая же схема – берут одну конкретную картину, игнорируя более дорогие?

– Именно. И во всех случаях воры работали профессионально – никаких следов, отключенные системы безопасности, точное знание планировки помещений.

Максим уже работал за ноутбуком, его пальцы быстро скользили по клавиатуре.

– Проверяю NFT-платформы на предмет этих картин… Есть! – он повернул экран к команде. – Левитан выставлен на продажу три недели назад, Шишкин – две недели, Куинджи – неделю, Серов – позавчера. Продавец везде один – ArtReborn. И все уже проданы!

– За сколько?

– Левитан – за полтора миллиона долларов, Шишкин – за миллион двести тысяч, Куинджи – за два с половиной миллиона, Серов – за три миллиона.

Даниил быстро подсчитал в уме.

– Итого почти десять миллионов долларов за четыре файла. При том, что украденные оригиналы стоят в общей сложности около пятисот миллионов рублей – это примерно семь миллионов долларов по текущему курсу.

– Хорошая доходность, – мрачно заметила Елена. – Украл на семь миллионов, продал за десять.

Вера Николаевна сняла очки и задумчиво протерла их дрожащими руками.

– Но зачем красть оригиналы, если для NFT достаточно хорошей фотографии?

– Хороший вопрос, – согласилась Елена. – Максим, можете определить качество изображений, на основе которых созданы NFT?

IT-специалист поработал несколько минут за компьютером, изучая метаданные файлов.

– Разрешение исходных изображений превышает возможности любой фотографии, – сообщил он наконец. – Это либо профессиональное 3D-сканирование с разрешением в сотни мегапикселей, либо какая-то другая технология высокоточной оцифровки.

– То есть преступникам нужны именно оригиналы, а не фотографии?

– Похоже на то. Для создания таких качественных NFT требуется доступ к самим картинам.

Елена встала и подошла к окну. За стеклом осенняя Москва продолжала жить своей размеренной жизнью, но в переговорной складывалась картина масштабного преступления.

– Итак, что мы имеем, – подвела она итог, не оборачиваясь от окна. – Международная группа крадет знаменитые картины русских художников XIX века. Затем на основе этих оригиналов создает сверхкачественные цифровые копии и продает их как NFT за миллионы долларов.

– Но оригиналы куда деваются? – спросила Анна.

– Хороший вопрос. Возможно, их продают в частные коллекции людей, которые готовы владеть заведомо краденым. А возможно…

– Возможно, что?

– Возможно, уничтожают. Чтобы цифровая копия стала действительно единственным способом увидеть произведение.

В переговорной повисла тяжелая тишина. Мысль об уничтожении произведений искусства ради создания компьютерных файлов казалась кощунственной.

– Это же варварство, – прошептала Вера Николаевна.

– Для них это бизнес, – жестко ответил Даниил. – Производство эксклюзивного цифрового контента.

Елена повернулась к команде.

– Хорошо. У нас есть зацепка – продавец ArtReborn. Максим, изучайте его цифровые следы. Попробуйте выяснить, кто скрывается за этим псевдонимом. Вера Николаевна, составьте список картин, которые могут украсть следующими – знаменитые произведения русской живописи в частных коллекциях или региональных музеях. Даниил, проанализируйте схему – кто покупает NFT за такие деньги, откуда у них средства. Анна, свяжитесь с международными коллегами – возможно, похожие кражи есть и в других странах.

– А что будете делать вы? – спросила Анна.

– Поеду к Белкину. Хочу лично поговорить с человеком, который стал жертвой этой схемы, и посмотреть на место преступления.

Совещание завершилось, но Елена задержалась в переговорной, глядя на материалы дела, разложенные на столе. Фотографии украденных картин, схемы, распечатки с сайтов NFT – все это складывалось в картину нового типа преступности, которого она еще не встречала.

Кража произведений искусства ради создания цифровых копий – это было не просто преступлением, а покушением на саму природу искусства. Если их теория верна, то где-то в мире есть люди, которые считают, что компьютерный файл может заменить холст, краски и прикосновение руки художника.

И их нужно остановить любой ценой.