Грибоедова без конца просили читать, и он ездил по всему Петербургу со своим манускриптом, не в силах отказаться хотя бы от устной публикации комедии. «Грибоедов был отличный чтец, – вспоминал А. А. Бестужев, – без фарсов, без подделок он умел дать разнообразие каждому лицу и оттенять всякое счастливое выражение». «Горе от ума» потрясло общество. Живой, свободный разговорный язык, стихи, которые, как и предсказывал Пушкин, на лету превращались в пословицы, картины русской жизни, каких не было со времен Фонвизина.

Судьба комедии тревожила не только автора. «Грибоедов теперь хлопочет о пропуске своей прекрасной комедии „Горе от ума“, которой вряд ли быть пропущенной», – сообщал известный актер В. А. Каратыгин. Грибоедову казалось, что стоит немного смягчить резкость отдельных сцен, выражений – и комедия может быть напечатана: «Надеюсь, жду, урезываю, меняю дело на вздор, так что во многих местах моей драматической картины яркие краски совсем пополовели, сержусь и восстанавливаю стертое, так что, кажется, работе конца не будет». Однако дело с напечатанием комедии затягивалось на неопределенное время и вообще не улаживалось. И долго еще комедия не будет опубликована – ни в печати, ни на сцене при жизни автора это произведение полностью не появилось. Видимо, не только московское барство задел Грибоедов – всю старую Россию вывел он на сцену, и ему этого не простили. «Любезнейший князь, на мою комедию не надейтесь, ей нет пропуску; хорошо, что я к этому готов был, и следовательно судьба лишнего ропота от меня не услышит, впрочем любопытство многих видеть ее на сцене или в печати, или услышать в чтеньи – послужило мне в пользу, я несколько дней сряду оживился новою отеческою заботливостью, переделал развязку, и теперь кажется вся вещь совершеннее, потом уже пустил ее в ход, вы ее на днях получите», – писал Грибоедов в Москву П. А. Вяземскому через две недели после приезда в Петербург.

Так кончилась попытка автора напечатать «Горе от ума», и комедия стала рукописной. Современники вспоминали: «Первый списанный экземпляр сей комедии распространился по России, и ныне нет ни одного малого города, нет дома, где любят словесность, где б не было списка сей комедии».

В 1824 году в Петербурге неспокойно. «Дней александровых прекрасное начало» (слова Пушкина), когда мечтали о близких переменах, о рабстве, «падшем по манию царя», давно прошло. Гроза 1812 года на практике проверила формулу «все люди – братья»: герои возвращались после победы «под палки господина», как писал Грибоедов. Первые декабристы были из среды военных. Передовые офицеры из первых фамилий России стремились переменить ее строй. Заводили так называемые «ланкастерские школы», чтобы как можно быстрее научить солдат грамоте, идея просвещения народа была очень популярна среди членов тайного общества. Власти не одобряли этого. Шеф жандармов Бенкендорф считал, что «не должно слишком торопиться с просвещением, чтобы народ не стал по кругу своих понятий в уровень с монархами и не посягнул тогда на ослабление их власти». В 1822 году был арестован и выслан член тайного общества поэт В. Ф. Одоевский. В воспоминаниях он писал: «После моих ответов на вопросы великий князь Михаил Павлович спросил меня: „Где вы учились?“ Я ответил: „В Московском благородном пансионе“. – „Вот, что я говорил… эти университеты, эти пансионы!“ Как не вспомнить Фамусова: „Ученье – вот чума…“ и продолжает: „Уж коли зло пресечь: Собрать все книги бы да сжечь!“».

«Горе от ума» было первым произведением с такой точной и быстрой реакцией на текущие события. Это нам сейчас надо расшифровывать, комментировать слова Грибоедова – современники читали между строк. Характер Чацкого был им близок, его негодование понятно. Как и Чацкий, они «чаяли» перемен, мечтали о них, готовы были бороться – и тогда слово, проповедь становились их оружием. Важно было нарушить молчание, пробудить общественное мнение, и они не пропускали случая высказаться. «Страстный и нетерпеливый, он сам понимает, что, говоря невеждам о их невежестве и предрассудках и порочным об их пороках, он только напрасно теряет речи, – писал современник о Чацком, – но в ту минуту, когда пороки и предрассудки трогают его, так сказать, за живое, он не в силах владеть своим молчанием: негодование против воли вырывается у него потоком слов колких, но справедливых. Он даже не думает, слушают и понимают ли его или нет: он высказал все, что лежало у него на сердце, – и ему как будто бы стало легче. Таков вообще характер людей пылких, и сей характер схвачен г. Грибоедовым с удивительной верностию».

В ответ на проповедь Фамусова, восхищенного удачной карьерой «случайных» людей, умевших «подслужиться», Чацкий восклицает: «Служить бы рад – прислуживаться тошно!» Эта независимость суждений вызывает у Фамусова ужас. В Чацком он видит политического противника, подрывающего устои существующего общества: «Что говорит! и говорит, как пишет!» «Он вольность хочет проповедать!» И наконец: «Да он властей не признает!», «Строжайше б запретил я этим господам На выстрел подъезжать к столицам».

В накаленной атмосфере преддекабрьского Петербурга смелая проповедь Чацкого звучала злободневно и страстно. Он выступал разрушителем старого уклада жизни в самих его основах. Его независимость была опасна, потому что он отрицал всю систему ценностей – положение на службе, богатство, знатность:

 
Мундир! один мундир! он в прежнем их быту
Когда-то украшал, расшитый и красивый,
Их слабодушие, рассудка нищету…
 

Мнение света заменило утраченное понятие чести – теперь важно только «Что станет говорить княгиня Марья Алексевна?». Служба перестала быть серьезным делом, способности легко подменяются безоговорочным послушанием. В этой обстановке отказ от государственной службы осознавался как протест. «Я служил отечеству, когда оно нуждалось в службе своих граждан, и не хотел продолжать ее, когда увидел, что буду служить только для прихотей самовластья», – говорил К. Ф. Рылеев. Он отказался от блестящей военной карьеры, променяв ее на скромное место судьи в Петербургской уголовной палате. Так же поступил И. И. Пущин, друг Пушкина. Они хотели по мере сил помогать своим согражданам, защищать невинных. Кажется, Грибоедов подслушал мысли своих молодых соотечественников, сжав их в краткую, полную горькой иронии реплику Чацкого: «Служить бы рад – прислуживаться тошно».

Первоначальное название комедии было «Горе уму». На языке Грибоедова, Пушкина и декабристов «ум» – это свободомыслие, независимость суждений, «вольнодумство». «…Участь умных людей, мой милый, большую часть жизни проводить с дураками, а какая их бездна у нас!» – писал Грибоедов своему другу Бегичеву. Мир распался на «умных» и «дураков». Молчалин, по классификации Грибоедова, «дурак», хотя он совсем не глуп от природы. Но он – из сферы Фамусовых и дядюшки Максима Петровича, и уже поэтому для Чацкого он неприемлем. Софья пытается хвалить Молчалина, а с точки зрения Чацкого, получается карикатура: «Целый день играет! Молчит, когда его бранят! – Она его не уважает!»

Молчалин появился в доме три года назад, как раз тогда, когда уехал Чацкий. Молчалин – человек новый в русской истории, это тип приспособленца, который Грибоедов разглядел первым и указал на него русскому обществу. «…Осмотритесь: вы окружены Молчалиными, – писал в 1833 году литературный критик К. А. Полевой. – Молчалин не разбирает средств и хочет только возвышаться, унижаясь». Это существо без достоинства, без гордости, готовое ради карьеры «угождать всем людям без изъятья». «Низость наших Молчалиных не есть лицемерие и притворство: это их природа», – писал современник Грибоедова.

Поначалу Чацкий трагически недооценил липкой въедливости этого человека, неуязвимого, потому что он никогда не вступает в борьбу, но появляется после окончания схватки, чтобы присоединиться к победителям. «Они полнейшие выразители современной им действительности, – писал М. Е. Салтыков-Щедрин, – они деятельнейшие, хотя, быть может, и не вполне сознательные созидатели тех сумерек, благодаря которым настоящий, заправский человек не может сделать шага, чтоб не раскроить себе лба». Для молодежи 1860-х годов «Молчалин» было самой бранной кличкой. «Молчалины господствуют на свете!» – иронически восклицает Чацкий. Но ирония его была горькой. Грибоедов не случайно изменил название комедии.

Горе умному человеку среди глупцов всех мастей. «…В моей комедии 25 глупцов на одного здравомыслящего человека, и этот человек, разумеется, в противоречии с обществом, его окружающим, его никто не понимает, никто простить не может, зачем он немножко повыше прочих…»

После комедии Грибоедова возникло выражение «фамусовское общество», «фамусовская Москва». Картины, «изображающие разные оттенки московского быта, так верно схвачены, так резко обрисованы, так счастливо поставлены, что невольно засматриваешься, признаешь подлинники и хохочешь», – писали о комедии. Современники пытались угадать, кто был прототипом каждого героя. «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева», – из михайловской ссылки спрашивал Пушкин друзей. Прототипом Чацкого называли то П. Я. Чаадаева, то И. Д. Якушкина, то А. А. Бестужева или А. И. Одоевского. Фамусова, старуху Хлёстову, полковника Скалозуба – всех пытались узнать. Грибоедов не отрицал портретности характеров и только пытался объяснить своим незадачливым критикам, что искусство не слепок действительности: «…Портреты, и только портреты входят в состав комедии и трагедии, в них, однако, есть черты, свойственные многим другим лицам, а иные всему роду человеческому настолько, насколько каждый человек похож на своих двуногих собратий. Карикатур ненавижу, в моей картине ни одной не найдешь».

В Петербурге Грибоедов поселился в гостинице. Возвращаться на Кавказ он не торопился: А. П. Ермолов, при котором поэт состоял секретарем «по дипломатической части», продлил ему отпуск, и грибоедов собирался прямо из столицы отправиться за границу. Уже был обдуман план путешествия: Париж, потом южная Франция, Италия, оттуда через Дарданеллы, Босфор в Черное море и на Кавказ, к месту службы.

В гостинице Грибоедов прожил недолго. Его беспокоило бесконечное количество посетителей, вторгавшихся в его комнаты, часто почти незнакомых, но привлеченных слухами о комедии. Слава оказалась достаточно беспокойной гостьей. Грибоедов переехал к своему двоюродному брату, молодому поэту Александру Ивановичу Одоевскому.

«Его пылающая душа кажется огненным лучом, отделившимся от солнца», – надписал неизвестный нам современник на портрете молодого поэта. Острый ум, сердечность, душевная мягкость, незаурядное поэтическое дарование – все привлекало в Одоевском. В нем Грибоедов узнавал свою юность, чистоту помыслов и романтическую приверженность к свободе, ради которой юноша готов был пожертвовать жизнью. «Помнишь ли ты меня, каков я был до отъезда в Персию, таков он совершенно, – писал Грибоедов в Москву Бегичеву. – Плюс множество прекрасных качеств, которых я никогда не имел».

Друзья поселились в доме на углу Исаакиевской площади, из окон их квартиры хорошо была видна Сенатская. К этому времени Грибоедов уже знаком со многими будущими декабристами – и благодаря общительному характеру Александра Одоевского, недавно принятого в тайное общество, и по Вольному обществу любителей российской словесности, членом которого Грибоедов только что избран. Председателем Вольного общества был поэт Федор Глинка, член тайного общества «Союз благоденствия»; на заседаниях бывал К. Ф. Рылеев, глава Северного общества. Рылеев вместе с А. А. Бестужевым издавал альманах «Полярная звезда», каждую книжку которого ожидали как значительное литературное явление. Может быть, от Рылеева или Одоевского попали к Бестужеву несколько отрывков, переписанных из «Горя от ума». «Я проглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до глубины души», – вспоминал Бестужев. Он тут же отправился к Грибоедову, чтобы высказать ему свое восхищение. Вскоре Бестужев стал обладателем полного текста комедии и самым страстным пропагандистом ее. В альманахе «Полярная звезда» за 1825 год появился отзыв Бестужева – один из первых откликов в печати на «Горе от ума»: «…Рукописная комедия г. Грибоедова „Горе от ума“ – феномен, какого не видели со времен „Недоросля“. Толпа характеров, обрисованных смело и резко, живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах. Все это завлекает, поражает, приковывает внимание. Человек с сердцем не прочтет ее, не смеявшись, не тронувшись до слез».

В продуманной системе политической борьбы, которую разработали декабристы, важнейшая роль отводилась общественному мнению. «Общее мнение не батальон, ему не скажешь „смирно“», – любили повторять они. Об этом же писал декабрист И. Д. Якушкин: «Для того, чтобы противодействовать всему злу, тяготевшему над Россией, необходимо было прежде всего противодействовать староверству закоснелого дворянства и иметь возможность действовать на мнение молодежи».

«Горе от ума» блестяще отвечало этим задачам: комедия действительно оказалась способной оказать влияние на мнение молодежи. Для декабристов комедия Грибоедова стала поэтической декларацией наряду с «Деревней» и одой «Вольность» Пушкина, со стихотворениями Рылеева. «Комедия „Горе от ума“ ходила по рукам в рукописи, – вспоминал декабрист А. П. Беляев, – наизусть повторялись его едкие насмешки; слова Чацкого „все распроданы поодиночке“ приводили в ярость: это закрепощение крестьян, 25-летний срок службы считались и были в действительности бесчеловечными».

В начале января 1825 года в петербургских книжных лавках появилась небольшая по формату, но довольно объемистая книжечка – альманах «Русская Талия». Ее название сразу привлекло внимание любителей театра, ведь Талия – одна из девяти муз, олицетворяющая искусство комедии. В объявлении от издателей были обещаны отрывки из комедии Грибоедова, уже ставшей знаменитой. Но счастливые обладатели довольно дорогого альманаха были разочарованы – комедия Грибоедова оказалась изуродованной донельзя. Сцены напечатаны без связи, пропущены те из них, которые особенно важны для понимания смысла комедии. Читатель получал неполное и заведомо ложное представление о произведении. Не спасал и маленький листок, вложенный в каждую книжку альманаха, «Уведомление от издателя», робко намекавший, что «некоторые стихи в комедии… не согласны с подлинником».

Тогда и появилась мысль распространить комедию в списках. Осенью 1825 года члены декабристского Северного общества «захотели воспользоваться предстоящими отпусками офицеров для распространения в рукописи комедии Грибоедова „Горе от ума“, не надеясь никаким образом на дозволение напечатать ее, – вспоминали современники. – Несколько дней сряду собирались у Одоевского, у которого жил тогда Грибоедов, чтобы в несколько рук списывать комедию под диктовку» автора, «даже с теми изменениями, которые он делал лично сам, когда ему сообщали, по его же собственной просьбе, некоторые замечания…». Списки, сделанные на квартире Одоевского, были особенно точными. Их развозили в разные концы необъятной России. «Вы, верно, уже получили… комедию Грибоедова „Горе от ума“; напиши, как она подействовала на бездейственные умы в Симбирске?» – спрашивал сестру поэт Н. М. Языков.

Между тем срок отпуска Грибоедова подходил к концу. Заграничное путешествие не удалось, вместо этого поэт решил путешествовать по России – из Петербурга в Москву, в Киев и потом через Крым к месту службы. «Горе от ума» было пережито, в душе нарастала пустота, естественная после окончания большой работы. Грибоедов жаловался на хандру и надеялся в путешествии найти тему для нового сочинения. Ему представлялось, что это должна была быть трагедия с героическими характерами и сюжетом, взятым из русской истории. «Сам я в древнем Киеве: надышался здешним воздухом и скоро еду дальше, – сообщал он друзьям. – Здесь я пожил с умершими: Владимиры и Изяславы совершенно овладели моим воображением…» Его мучила необходимость служить. «Буду ли я когда-нибудь независим от людей? Зависимость от семейства, другая от службы, третья от цели в жизни, которую себе назначил, и может статься наперекор судьбы. Поэзия!! Люблю ее без памяти, страстно, но любовь одна достаточна ли, чтобы себя прославить? И наконец, что слава? По словам Пушкина…

 
Яркая заплата
На ветхом рубище певца».
 

Свобода была его любимым словом, независимость – задушевною мечтою. «Я как живу, так и пишу свободно и свободно», – утверждал Грибоедов. Но свобода давалась не легко.

26 декабря 1826 года вместе с сослуживцами на Кавказе Грибоедов принимал присягу императору Николаю I. 26 декабря в Петербурге шло уже девятое заседание Следственного комитета по делу декабристов. На этом заседании было решено взять под арест несколько новых лиц, «оказывающихся по показаниям соучастниками в обществе мятежников». Среди них значился «служащий по дипломатической части у генерала Ермолова» А. С. Грибоедов.

Не было доказательств, что Грибоедов был членом тайного общества. Не было наверное известно, существовало ли такое общество в Грузии. Царь боялся Ермолова: этот генерал, которого декабристы в случае победы предполагали ввести в правительство, был слишком независим, обладал умом государственного человека, железной волей и реальной военной силой. Накануне восстания, 12 декабря 1825 года, Николай Павлович получил донос о готовящемся в день присяги возмущении. Тогда же Николай писал в Таганрог, где умер Александр I, начальнику штаба армии И. И. Дибичу: «Послезавтра поутру я или государь, или без дыхания». Он просил генерала уведомлять его обо всем, «что у вас или вокруг вас происходить будет, особливо у Ермолова… Я виноват, ему менее всех верю». Николай был убежден, что Ермолов связан с петербургскими заговорщиками. После 14 декабря в столице ходили слухи, будто Кавказский корпус двинулся на Петербург. Арест Грибоедова оказался в цепи событий, связанных с проконсулом на Кавказе А. П. Ермоловым, с одной стороны, и списками комедии, которые находили в бумагах арестованных декабристов, с другой.