ГЛАВА 2

Дневник Максима Ульянова (18 октября 2012 года)

Проснулся резко, — как будто кто-то вырвал меня из объятий сна. Было очень тихо. Воздух в квартире замер. Я задыхался от давящей тишины.

Встал, прошёлся по квартире — ни звука, ни скрипа. Окна всё ещё отсутствуют. Вместо них — ровная, глухая стена.

Я не стал завтракать. Есть не хотелось. Я даже не был уверен, что голоден. В груди — сухая пустота.

Оделся. Нашёл в кладовке старый молоток. Сталь со следами ржавчины, деревянная ручка, замотанная изолентой. Сжал в руке, оценил вес.

Подошёл к тому месту, где должна была быть дверь.

Перед тем как ударить, я посмотрел в глазок. Хотелось убедиться, что снаружи всё ещё мой дом, моя лестничная площадка. Хотел снова увидеть знакомую облупленную дверь соседей и дурацкий коврик с надписью: «Добро пожаловать».

Но я этого не увидел.

Снаружи был другой коридор — длинный, узкий, освещённый редкими лампами, которые тускло мигали под потолком. Линолеум на полу — старый, грязный, местами залитый чем-то бурым. Цвет стен, когда-то пытавшийся быть зелёным, теперь выцветший до оттенка гнили.

Для праздного обывателя, без разъяснений стало бы ясно, что подобный дизайн свойственен городским больницам и поликлиникам времён Совка. Это и была больница. Или скорее то, что от неё осталось.

По правую сторону на боку валялась кресло-каталка, покрытая ржавчиной. Одно из колёс отвалилось и лежало рядом.

Из-за плохого освещения я не сразу увидел, что в нескольких метрах, в отдалении, стояла фигура. В смирительной рубашке. Спиной ко мне, на которой виднелись стянутые ремни. И исступлённо билась головой о стену.

Каждое движение отдавалось глухим и влажным чавканьем. Монотонно, ритмично. Удар за ударом. Словно поддаваясь какому-то дьявольскому ритму.

Голова ударялась о стену, оставляя тёмные следы. Я не мог отвести взгляд. Просто стоял и смотрел, замирая, как будто кто-то прижал мой затылок к дверному глазку.

Я всего лишь моргнул. А когда открыл глаза — передо мной уже было лицо, по ту сторону глазка. Изодранное в кровавое нечто. Кожа лоскутами свисала со щек и лба.

Горящие глаза — переполненные безумной злобой. Они смотрели в меня.

От губ ничего не осталось. Только череп, скалящийся как ощерившийся хищник. Волосы местами выдраны с плотью, а те, что остались — спутаны и слиплись от крови.

Он дышал в глазок. Словно загнанный. Но стекло не запотевало.

От неожиданности я отпрянул с криком. Рухнул на пол, ударился локтем. Сердце вылетало из груди. Стал отползать в глубь комнаты.

И неожиданно для самого себя я понял — что нахожусь уже не у себя дома.

Пол подо мной — изодранный линолеум. Серый, холодный, липкий.

Я оглянулся — больничная палата. Перевёрнутая койка с набросанным на неё тряпьём. Надпись на стене «Они смотрят», нанесённая на стену окровавленными ладонями, как немой гимн гротескному искусству.

В выломанном дверном проеме палаты я увидел ту самую больничную каталку. Рядом с которой, как саркастичная издевка над бренностью всего, валялось отломанное колесо. Лампы под потолком гудят. А воздух… Воздух воняет хлоркой, плесенью и железом крови.

Я внутри. Внутри того, что было за стеной.

В отдалении — шаги. Медленные. Волочащиеся.

От ужаса я забился под больничную койку. Сжимая рукой слишком громкое дыхание. Я молился про себя о спасении. И о чудо! Шаги не остановились напротив моего несущественного убежища, а прошли дальше.

Нужно выбираться. Нужно бежать. Искать выход. Спасаться.

И я рванул, что есть сил. В коридор. Вслепую. Повороты, коридоры, двери — никаких отличий друг от друга. Свет мерцает, как будто издевается: то освещает мой путь, то бросает меня во тьму.

Позади раздался вопль. Нечеловеческий, рвущий внутренности от страха, как ржавый нож.

И это был не крик ужаса. Не зов о помощи. Это был крик ненависти. Чистой, первобытной, звериной.

У меня заложило уши. От страха я вжался в стену. Виски пульсировали от давления. Я сжал рукоятку молотка, который так и не отпустил, который ещё был при мне, сжал с силой от которой побелели костяшки пальцев. До боли.

Я помчался сквозь коридоры, петляя, пока не понял: они замыкаются. Всё ведёт в одно место. Куда бы я ни поворачивал — возвращался в тупик.

Я загнан в угол. Позади — он. Прижавшись к стене спиной, сползаю по ней вниз.

Ближе. Выше, чем казался. Крупнее и крепче меня. Грудь вздымается, будто сдерживает бурю внутри.

Из рассечённой пасти стекает кровь, она падает каплями на пол, с мерзким звуком.

Он приближается, смотрит. На его груди я замечаю надпись 00260613.

И я отчётливо понимаю — это не просто существо, ни тем более просто человек.

Это — суть гнев. Живой. Материальный. Во плоти. Злость первобытного человека.

Он стоит, тяжело дыша. И с каждым выдохом я чувствую, как во мне что-то сдвигается. Пульс срывается. Грудь горит. Руки дрожат.

Больше не боюсь. Режим "бей или беги", перестал им быть. "Бей — бежать больше некуда".

Я почувствовал, как внутри меня вспыхивает то же самое, что и в нём. Ненависть. Озлобленность. Неистовая ярость.

К нему. К себе. К ситуации. Ко всему миру.

Я кричу, что-то невнятное. Вскакиваю. И с молотком в руке, иду на него.

Первый удар — в челюсть. Он не сопротивляется. Только смотрит. Второй — в висок. Третий — в скулу. Четвёртый — он падает. Пятый, шестой — я перестаю считать.

Кровь летит мне в лицо. Куски плоти. Хрустят кости.

Я не могу остановиться. Я наношу удары, как одержимый. В голове всё звенит. Я кричу, срывая голос.

И вот — я замираю. Он лежит. Неподвижный. Но в его глазах — не ненависть. Не страх. Облегчение. Он будто… ждал этого.

И в этот момент всё исчезает. Мир вокруг замирает, растворяется в дымке. Я падаю на пол. Но это уже паркет. Квартира. Моя. Я снова дома. Пол — липкий от крови, стекающей с моих рук.

Молоток — в руке. Весь я — в бурых разводах. Дыхание сбито. Мир — тихий. Тишина нарушается лишь моим прерывистым дыханием.

Что только что произошло? Где я был? Кто это был? И почему — я чувствую, что это не конец?

Я рухнул без сил на пол и провалился в сон…. Когда проснулся я весь день писал. Что со мной происходит? Как такое возможно? Кажется, я сошёл с ума.

Запись из личного журнала детектива Виктора Сотникова (18 ноября 2012 года)

Я прочитал найденные мной страницы дневника Максима. От 18 октября — жуткие. По факту — признание в убийстве. Вот и мотив к побегу. У паренька «потекла фляга». В сумасшедшем бреду или в опьянении, забил какого-то мужика. Очнувшись, осознал содеянное и подался в бега. Случилась истерика? Или художественный вымысел? Увы, довольно живо, довольно детально. И главное: последовательность. Всё похоже на бред сумасшедшего или довольно плохая попытка сойти за психа.

Он описал коридоры — больничные, облупленные, затхлые. Разломанную каталку. Выцветшие стены. Запах хлора. Всё это натолкнуло меня на мысль о поиске заброшенных клиник в черте города и близлежащих окраинах. Возможное место преступления.

Сегодня утром я обратился к старым архивам. Советский генплан, карта учреждений, списанные объекты. И нашёл — Психоневрологический диспансер № 3. Построен в 1962 году, закрыт в 1990 после внутреннего расследования по факту нескольких гибелей пациентов. Расположен на северной окраине города — у леса, в отдалении от человеческих глаз. Отметок на нынешних картах его нет.

Я поехал туда. Других зацепок у меня не было.

Здание встретило меня тишиной и тенью. Стекла в окнах — выбиты. Фасад — облупленный, израненный временем. Надпись на облупленной табличке гласила: «Психоневрологический диспансер № 3». Обитель тишины.

Внутри — почти пусто. Мусор, остатки мебели и медицинского оборудования.

Но то, что описывал Максим — было тут. Элементы. Один в один. Я шел по коридорам — и будто двигался внутри его слов. В одной из палат — именно той, где, судя по дневнику, он «очнулся» — я нашёл следы. Свежие. Пыль стёрта в некоторых местах. Пятна — тёмные, бурые. На стене — мазки ладонями, «Они смотрят». Под койкой нашел несколько оторванных страниц.

Датированы 19 октября. Почерк четкий и ровный. Я бы сказал, несвойственный медикам. Сверив с теми страницами, что были у меня, удостоверился, что он аналогичен тому, который был в основном дневнике.

Но это не всё.

В подвале, за обвалившейся плитой, я наткнулся на архив. Медицинские карты, часть сожжена, часть отсырела. Но один файл сохранился лучше остальных.

Пациент № 00260613

Тарасов Аркадий Степанович.

Поступление: 1987 год.

Диагноз: тяжёлое диссоциативное расстройство с выраженной персонификацией аффекта.

Поведенческий профиль: непредсказуемая агрессия, возникающая без видимой причины. Аномальные поведенческие реакции на окружающих. Стремление к саморазрушению.

Врач-психиатр писал в последней записи:

«Я не верю больше, что это болезнь. Его ярость — не реакция. Это сущность. Отдельная. Она живёт в нём, но питается всеми нами. Пациенты дерутся, медсёстры в слезах, я сам боюсь, что однажды задушу Аркадия не от страха, а от желания. Эта… тень, что в нём — она больше, чем человек. Если она вырвется…»

Последняя запись — май 1990 года.

С тех пор здание опустело. Никто больше не входил в его двери.

Оно было официально закрыто — виной всему признали преступную халатность, стоившую жизней. Имени Тарасова в списках погибших не оказалось. Как, впрочем, и в последующих архивах.

Будто сама система поспешила забыть его существование.

Я вышел из здания только к ночи. Других следов пребывания, разыскиваемого не было. В том числе следов описанного насилия.

Сжимая в кармане найденные страницы, я ощущал одно — мы имеем дело не с психозом. И даже не с манией.

Максим был здесь. И он знал то, что когда-то здесь находился Тарасов. Об этом говорят подброшенные листы. И «удобно» сохранившаяся карта пациента.

Нужно скорее прочитать найденные страницы.