По вечерам, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона, мы часто собирались на улице. Взрослые, уставшие после трудового дня, делились новостями, а мы, дети, носились вокруг, играя в догонялки. Иногда кто-то из старших доставал гармонь , и тогда над степью разносились песни – русские, украинские, немецкие, казахские. Эти песни, сплетающиеся в единый хор, создавали неповторимую атмосферу единства и братства. Казалось, что в этом отдаленном уголке земли, где когда-то царила тишина и пустота, зародилась новая, многоголосая жизнь.

Я помню, как отец, вернувшись с работы, часто рассказывал о строительстве новых объектов, о том, как преображается земля. Он говорил о том, что освоение целины – это не просто работа, это создание нового будущего, строительство домов, дорог, школ. Его слова наполняли меня гордостью и верой в то, что мы, люди, способны изменить мир к лучшему. И я, маленький мальчик, мечтал стать таким же, как мой отец – строить, создавать, делать мир лучше.

Время шло, и я рос вместе с совхозом. Посёлок Ливановский становился всё более благоустроенным, появлялись новые дома, магазины, похорошел и обновился клуб. Но самое главное – росло чувство общности, понимание того, что мы все вместе, несмотря на разные корни, строим одну большую жизнь. И когда я вспоминаю своё детство, я вижу не только бескрайние степи и дикие тюльпаны, но и лица людей, которые делили со мной эту землю, их смех, их песни, их надежды. Это была моя целина, моя маленькая родина, где я впервые почувствовал себя частью чего-то большего, чем просто я сам. И эта звёздная пыль, которую я вдыхал в детстве, кажется, навсегда осталась в моей душе, напоминая о том, откуда я родом и кем я стал.

Наше детство, как и многие другие, было соткано из солнечных дней, пыльных дорог и бесконечных игр. Но для меня оно было особенным, потому что мои первые друзья не знали национальностей и границ. Они были немцами и марийцами, и каждый из них привносил в нашу общую жизнь что-то своё, уникальное.

Среди них был Володя Кесслер. Мы прозвали его Хомой – за простую, но загадочную усмешку, которая всегда играла на его губах, и за удивительное умение выкручиваться из любых передряг. Его родители были из тех, кого коснулась суровая рука репрессий. Немцы, высланные из села Луй Саратовской области Поволжья, они привезли с собой не только горечь утраты, но и частичку своей культуры. Володя говорил с лёгким, мелодичным акцентом, знал старинные немецкие пословицы, которые звучали как мудрые наставления, и умел делать из травы свистульки. Эти свистульки из акации, казалось, обладали магической силой – их пронзительные звуки замирали в воздухе, вызывая трепет в сердце. Он часто вспоминал, как в их семье пекли штрудель по старинному рецепту, а их бабушка, склонившись над тестом, шептала молитвы на языке, который больше никто в нашем селе не понимал. Этот язык, как и сам Володя, был для нас загадкой, окутанной тайной.

Рядом с Володей всегда был Леонид Шимбуев. Марийский мальчишка, он был полной противоположностью Хомы – тихий, задумчивый, но с удивительно твёрдым характером. Его семья приехала из Санчурска, и в его глазах отражалась мудрость предков, живших в гармонии с природой. Леонид знал все тропы вокруг нашего любимого озера Тумарла, как свои пять пальцев. Он мог по звёздам определить, где север, и научил нас различать травы, каждая из которых имела своё назначение и свой секрет, знал грибы, чего мы не знали, его отец учил нас плести сети. Он рассказывал нам марийские сказки про лесных духов, про духов воды и ветра, и готовил удивительный чай из шиповника и мяты. Этот чай, с его терпким ароматом и сладковатым послевкусием, пах осенью и домом – тем самым домом, который мы строили вместе, в наших играх и мечтах.

А ещё был Петя Ляшенко. Наш негласный атаман, заводила, который вечно придумывал авантюры. Без него ни одна игра не обходилась. Он был искрой, которая зажигала наши сердца, и двигателем, который толкал нас вперёд. Но в 1966 году Петя , из за переезда родителей ,уехал в Крым, и наша команда осталась без вожака. Мы долго не могли привыкнуть к его отсутствию. На озере Тумарла казалось, что вот-вот из-за камышей выскочит его кучерявая голова и крикнет: «Эй, пацаны, а ну за мной!» Пустота, оставленная Петей, была ощутимой, как отсутствие солнца в пасмурный день.

Игры были не только на озере. Чаще всего мы пропадали в «капустняках» – заброшенных огородах, которые превратились в дикие джунгли. Там, среди густых зарослей трёхметровой конопли, мы строили свои собственные миры. Огромные чумы – это были наши крепости, наши убежища. Мы срубали толстые стебли, связывали их верёвками, накрывали сверху травой и ветками. Получались настоящие шалаши – высокие, прочные, с узким лазом, который служил нам секретным входом. Внутри пахло землёй и зеленью, а сквозь щели пробивались солнечные лучи, рисуя на полу причудливые узоры, которые менялись с каждым движением солнца.

Мы проводили в этих чумах целые дни. Рассказывали страшилки, которые заставляли наши сердца биться быстрее, делились припасами – краюхой хлеба или горстью ягод, играли в разведчиков, где каждый из нас был отважным героем. Иногда устраивали «осаду» – одна команда защищала чум, другая пыталась захватить его. Мы ползали по земле, маскировались в траве, переговаривались условными сигналами, которые понимали только мы. В этих зарослях время текло по другому: мир взрослых с его правилами и запретами оставался где-то далеко, а мы становились хозяевами своего маленького царства, где царили только наши законы и наша дружба.

Там, в этих импровизированных крепостях, мы учились не только играть, но и жить. Володя, с его немецкой основательностью, помогал нам строить самые крепкие стены, а Леонид, с его знанием природы, находил лучшие материалы и учил нас, как сделать наше убежище незаметным. Петя же, наш неутомимый выдумщик, придумывал самые захватывающие сценарии для наших игр, превращая обычный день в настоящее приключение. Даже после его отъезда, мы продолжали строить чумы, вспоминая его задорные крики и заразительный смех.

Эти игры были больше, чем просто развлечение. Они были нашим способом познавать мир, учиться доверять друг другу и находить общий язык, несмотря на разные языки и традиции, которые принесли с собой родители. Мы были детьми, которые не видели границ, и в этом, наверное, и заключалась наша самая большая сила. Мы учились у Володи его стойкости и мудрости, у Леонида – его связи с природой и уважения к ней, а у Пети – его неукротимой энергии и умения радоваться жизни.

Иногда, сидя в нашем шалаше, мы мечтали о будущем. Володя хотел стать шофером, чтобы видеть новые места, ездить по дорогам соединяющие разные города и страны. Леонид мечтал стать лесником, чтобы оберегать природу и рассказывать о ней другим. А Петя, конечно же, хотел стать капитаном дальнего плавания, чтобы увидеть весь мир. Эти мечты, рожденные в тени трехметровой конопли, казались такими же реальными и достижимыми, как и наши чумы, построенные собственными руками.

Даже когда мы выросли и разлетелись по разным дорогам, воспоминания о тех временах остались со мной. Я помню запах земли и зелени в наших чумах, звук свистулек Володи, тихий голос Леонида, рассказывающего сказки, и звонкий смех Пети, зовущего нас на очередную авантюру. Эти воспоминания – как драгоценные камни, которые я храню в сердце, напоминая мне о том, что настоящая дружба не знает границ, а детство, проведенное в мире без запретов и предрассудков, навсегда остается самым ярким и счастливым временем. И я благодарен судьбе за то, что мои первые друзья были именно такими – немцами, украинцами, казахами, марийцами, русскими, но главное – настоящими друзьями, которые научили меня главному: быть человеком.

Весна в Ливановском совхозе всегда пахла пылью и предвкушением. Но в тот год, когда нам стукнуло по двенадцать, в воздухе витал ещё один, особенный аромат – аромат пионерской игры «Зарница». Она охватила нас, мальчишек, с головой. Мы делились на команды, чертили карты, придумывали секретные пароли, которые шептали друг другу на ухо, словно заговорщики. Дух соперничества, острый и пьянящий, подталкивал к подвигам. И вот, в начале мая, когда солнце ещё не успело высушить последние лужи, мы решили форсировать залив озера Тумарла.

Не вплавь, конечно. Мы были пионерами, а не морскими котиками. Наша стратегия была куда более дерзкой: пройти по мелководью, прямо в ботинках. Вода, ледяная, как поцелуй зимы, обжигала ноги, но азарт гнал нас вперёд. Мы хохотали, спотыкаясь о корни рогозы, скользили по илистому дну, падали, поднимались, отряхивались и снова шли. И вот, мокрые, но гордые, мы добрались до «вражеского» берега. Победа!

Радость, однако, оказалась мимолётной. К вечеру о нашем «подвиге» знали все: учителя, родители, даже бабушки на завалинках. Нас выстроили в школьном дворе, как провинившихся солдат. Нотации сыпались градом, грозили исключением из пионеров, позором. Дома ждали ремённые наказания и строжайший запрет на выход из дома. Но даже сквозь слёзы и обиды, когда родители отворачивались, мы, мальчишки, переглядывались с улыбкой. Это было наше приключение, наша маленькая война, наш секрет, который никто не мог у нас отнять.

Лето приносило с собой другое, не менее желанное время – время бахчей. Мы, пацаны, тайком, на своих скрипучих, потрёпанных, но верных велосипедах, мчались туда, где раскинулось бескрайнее поле арбузов. Арбузы были не гигантские, но внутри – не просто красные, а какого-то вишнёвого, почти малинового цвета, с мелкими, чёрными семечками. Ножей у нас, конечно, не было. Мы разбивали их об коленку, и сладкий, липкий сок тут же превращал наши синее трико на ногах в настоящие «мазутники». Пыль, словно приклеенная, покрывала сладкие пятна, но мы не обращали внимания. Ели жадно, смеясь, вытирая руки о штаны, и снова бросались в игру, в погоню за ускользающим солнцем.

Вечером, уставшие и грязные, мы собирались на «капустняках» у костра. Картошка, запечённая в углях, дымилась, а вокруг нас , над поселком ,звучали украинские песни. Потом взрослые пели – то немецкие, то казахские, то русские. В эти минуты казалось, что нет на свете ничего важнее, чем тепло огня, запах печёной картошки и голоса друзей, сливающиеся в единую мелодию.

Школа давалась нам легко. Учителя помнили, что мы – дети целины, дети тех, кто осваивал эти бескрайние просторы. Они относились к нам с особой теплотой, понимая, что за нашими спинами – ветреные степи, тяжёлые работы родителей, кочевая жизнь. Но в классе мы были равны. Все мечтали, все учились, все верили, что впереди – светлое будущее.

Так прошло моё детство и отрочество – между степью и людьми, между прошлым и будущим, между разными культурами, которые слились в одну большую историю моей малой родины.

Родители зарабатывали не так много, а нас в семье было четверо: я, Александр, старший брат Анатолий, средний брат Юра и сестра Наташа. Летом мы с Толей старались помочь родителям улучшить материальное положение: подрабатывали на току, где перекидывали зерно,подметали площадки .а также на химической прополке полей.

Пшеничный массив в совхозе Ливановский был приличный – более 20 тысяч гектаров. Ещё около 8 тысяч отводили под серые культуры, такие как ячмень и овёс. Для мальчишек вроде нас работа на поле становилась настоящим приключением. Наша задача заключалась в том, чтобы подавать сигналы самолёту специальными флагами. Мы должны были точно показывать пилоту, как ему лететь, где разворачиваться, куда сбрасывать раствор для обработки полей от вредителей. Это была ответственная миссия, требующая внимательности и чёткости движений. Мы чувствовали себя частью большого механизма, который помогал совхозу расти и процветать.

Платили за это неплохо, но приходилось очень рано вставать. В полчетвёртого утра, когда воздух ещё пропитан прохладой и предрассветной тишиной, мы уже неслись в кузове ГАЗ 51 – то в далёкую Жарасовку, то в Кубеновку. В кузове трясло, ветер бил в лицо, а мы, закутавшись в старые телогрейки, смеялись и переговаривались, стараясь перекричать рёв мотора. Это была детская романтика – но романтика осмысленная. Мы не просто шатались без дела: мы обслуживали полёт самолёта. Для сельских пацанов это была настоящая гордость. Стоишь посреди огромного поля, в руках – яркие флаги, над головой – ревущая машина, а ты управляешь её движением. Чувствуешь себя не мальчишкой, а почти что командиром.

Помню, как солнце поднималось над горизонтом, окрашивало зеленые всходы пшеницы в золото, а тени становились всё короче. Мы менялись местами, чтобы не уставать, и каждый раз, когда самолёт делал разворот по нашему сигналу, внутри вспыхивало торжество: «Это мы его направили!» После работы, усталые, но довольные, мы возвращались домой. В кармане записка о гектарах на заработанные деньги, на лице – следы пыли и солнца, в сердце – ощущение, что сделали что-то важное. Мама встречала нас с пареными мантами или горячим чаем, а мы, перебивая друг друга, рассказывали, как «управляли самолётом». Эти ранние подъёмы, холодные утра, тряска в кузове – всё это теперь кажется не тяжёлой работой, а частью той самой жизни, которую так хочется запомнить. Жизни, где труд и игра сливались воедино, где даже самые простые вещи становились приключением, а чувство причастности к большому делу грело сильнее любой телогрейки.

Учёба давалась мне неровно: одни предметы шли легко, другие – с трудом. Но были дисциплины, которые я по-настоящему любил и в которых чувствовал себя уверенно: математика, история, география и черчение. Эти знания не раз играли в моей жизни серьёзную роль – порой самым неожиданным образом.

Помню один случай на контрольной по математике. Я тогда дополнительно посещал факультатив по этому предмету, так что материал знал хорошо. Контрольная выдалась серьёзная – аж на два урока. Я быстро разобрался с заданиями: управился минут за двадцать. У нас в классе действовало строгое правило: если закончил работу – выходишь из класса, чтобы не подсказывать остальным. Я собрал вещи и отправился в коридор. За мной закрылась дверь, а в классе остались ребята, склонившиеся над тетрадями.

Прошёл первый урок – никто не выходит. Подходит к концу второй. Я начинаю волноваться. В голову закрадывается шальная мысль: «Наверное, я поспешил… Может, неправильно решил? Все то ещё сидят, решают…» Внутри нарастает тревога: вдруг я упустил какую-то деталь, ошибся в вычислениях, поторопился с выводами? Я стоял в пустом коридоре, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась мне зловещей. В голове проносились формулы, теоремы, я мысленно перебирал каждый шаг решения, пытаясь найти ошибку. Но ничего не находилось.

И тут, словно из ниоткуда, в памяти всплыл образ: яркие флаги в моих руках, ревущий самолёт над головой, и я, маленький, но уверенный, направляющий эту огромную машину. В тот момент я понял. Это не страх ошибки, это страх упустить возможность. Учительница, заметив мое замешательство, подошла к двери и тихонько спросила: "Что-то случилось?" Я, немного смущенный, ответил: "Я просто не могу понять, почему все так долго сидят. Я уверен в своих решениях, но…". Она улыбнулась и сказала: "Некоторые ученики любят помучиться над задачами, а некоторые, как ты, умеют находить быстрые и верные решения. Не сомневайся в себе. Твоя уверенность – это тоже результат труда и знаний".

Эти слова стали для меня откровением. Я понял, что моя тревога была вызвана не столько страхом ошибки, сколько неуверенностью в собственной способности быстро и точно решать задачи. Опыт работы с самолётом, где каждое движение, каждый сигнал имел значение, научил меня действовать решительно и полагаться на свои знания. Я вспомнил, как важно было не просто выполнить команду, а понять её суть, предвидеть последствия. Так и в математике: не просто подставить числа в формулу, а понять логику задачи, увидеть её структуру.

Когда учительница открыла дверь класса, чтобы собрать работы, я увидел, что многие ученики действительно ещё сидели над задачами. Но я уже не чувствовал себя неуверенно. Я знал, что сделал всё, что мог, и сделал это хорошо. Этот случай научил меня ценить не только сам процесс решения, но и уверенность в своих силах, которая приходит с глубоким пониманием предмета и опытом. И я понял, что те ранние подъёмы, та детская романтика, где труд и игра сливались воедино, дали мне не только заработок и гордость, но и важные жизненные уроки, которые помогали мне и в учёбе, и в жизни. Уверенность, которую я почувствовал тогда в коридоре, была такой же яркой и тёплой, как золото рассвета, окрашивающее поля пшеницы.

– Сейчас будем оглашать результаты контрольной.На следующий день Луиза Васильевна Абт, наша учительница математики, с загадочной улыбкой объявила:

Я невольно опустил голову. «Точно, поспешил. Теперь двойка…» – пронеслось в мыслях. Я помнил, как на контрольной, почувствовав уверенность в своих силах, я быстро справился с заданиями и сдал работу раньше всех. Но потом, оглядевшись, увидел, как одноклассники корпят над задачами, и меня охватило сомнение. Неужели я что-то упустил? В панике я даже начал перепроверять, но времени уже не было.

– В классе только одна пятёрка.И тут она произносит:

В классе – тишина. Все переглядываются, пытаются угадать, кто же справился. Сердце забилось быстрее. Неужели это не я?

– Саша, поздравляю. Ты единственный, кто решил всё верно.А Луиза Васильевна смотрит прямо на меня и говорит:

Облегчение накрывает волной, но следом – удивление: как так? Я то думал, что ошибся, а оказывается…

– Тебя тогда выпроводили из класса, а весь класс ещё час бился над заданиями. И знаешь что самое интересное? Ты ведь накануне всем рассказал, как решать эти задачи. Ты объяснял, показывал примеры, делился своими мыслями. Но никто не прислушался. Все были уверены, что знают лучше, или просто не хотели тратить время на чужие советы.Учительница продолжает, и её голос становится чуть более серьёзным:

Класс замер. Кто-то покраснел, кто-то опустил глаза. Я видел, как некоторые из тех, кто ещё вчера свысока смотрел на мои попытки помочь, теперь смущённо отводили взгляд. А я вдруг понял: дело не только в знаниях. Важно ещё уметь доверять себе, не поддаваться панике и не смотреть на других, когда знаешь ответ. Важно слушать свой внутренний голос, даже если он отличается от общего хора.

Этот урок я запомнил надолго. Не только по математике – по жизни.

Луиза Васильевна Абт была преподавателем от Бога. Её уроки выходили далеко за рамки школьной программы. На внеклассных чтениях она не просто пересказывала факты – она учила нас понимать жизнь общества. Не общими фразами, не сухими тезисами, а через глубокий разбор событий: откуда что взялось, почему произошло именно так, какие силы стояли за решениями, как это отразилось на людях.

Она не боялась сложных тем. Могла взять, скажем, историю промышленного переворота и показать её не как набор дат, а как переплетение человеческих судеб: как одни богатели, другие теряли всё, как менялись привычки, взгляды, сама ткань жизни. Или разобрать революционные события не через лозунги, а через письма, дневники, воспоминания тех, кто жил в ту эпоху. Она заставляла нас чувствовать историю, а не просто заучивать её.

Луиза Васильевна формировала в нас личностей – и, думаю, довольно достойных. Она учила:

не принимать на веру первые попавшиеся объяснения;

искать причинно-следственные связи;

видеть за цифрами и фактами живых людей;

отстаивать свою точку зрения, но слушать других.