На берегу загорали – кто на полотенцах, кто прямо на траве. Кожа загорала быстро, ветер сушил волосы, а где‑то вдали гудел теплоход, и его гудок звучал, как голос другого мира – далёкого, городского, не их сегодняшнего.

,а также угостил медом и парным молоком, рядом – хлеб, огурцы, варёные яйца, сало, маринованный лук. Кто‑то принёс бутылку вина, кто‑то – водку.В полдень разложили скатерти прямо на траве. На костре дымился котелок с ухой, рыбу им подарил лесник

– За Псёл и Днепр!– Ну, за отдых! – поднял кружку бригадир. – За нас!

Ели медленно, с удовольствием. Говорили меньше – больше слушали реку, шелест листьев, далёкие гудки. Кто‑то задремал в тени, кто‑то курил, глядя в небо.

Таня нарезала яблоки, раздавала всем. Саша смотрел на неё – на её загорелое плечо, на капли воды в волосах – и думал: «Вот оно. Сейчас. Здесь».

Когда солнце опустилось к воде, снова зажгли костёр. На этот раз – тише. Гитара звучала мягче, песни – задумчивее. Кто‑то затянул «Как молоды мы были», и все подхватили, не сговариваясь.

Над рекой повисла тишина – та, что бывает только на природе, когда город далеко, а вокруг – только вода, лес и звёзды.

– Ну и ладно, – ответил другой. – Зато сегодня было наше.– Завтра на работу, – вздохнул кто‑то.

– Это тебе спасибо, – улыбнулась она. – Без тебя было бы не так…Саша и Таня сидели в стороне, у самой воды. Она прижалась к нему, он обнял её. – Спасибо за этот день, – сказал он.

И не нужно было слов. Река шумела, костёр трещал, где‑то вдалеке смеялись ребята. А у них – только тепло её руки и ощущение, что этот миг останется с ними навсегда.

Что останется от этого дня

Не игры и песни.Не фотографии (хотя и они будут). Не еда и выпивка.

А:

· запах костра на одежде;

· песок в ботинках;

· след от загара на запястье;

· смех Тани, который он будет вспоминать на ночных сменах;

· ощущение, что они – не просто коллеги, а люди, которые могут быть собой.

И этот день – был.Потому что природа не лжёт. И река не лжёт.

Выпускной день в фабрично‑заводском училище выдался солнечным и суетливым. В актовом зале Дворца культуры КРАЗ звучали торжественные речи, гремел оркестр, а на сцене один за другим поднимались ребята с дипломами. Когда Александр Омельяненко получил свою корочку, в зале даже раздались аплодисменты – не каждый выпускник удостаивался такого.

Ещё во время практики Саша предложил рационализаторское внедрение: упростил схему настройки инструмента для штамповки панелей. Идея родилась случайно – он заметил, как мастера тратят лишние минуты на калибровку, и подумал: «А если сделать фиксирующие упоры?»

Он набросал чертёж, показал старшему мастеру. Тот скептически хмыкнул, но разрешил испытать. Через неделю цех сэкономил три часа рабочего времени на одной операции. Комиссия, проверив расчёты, постановила:

«Присвоить Александру Омельяненко пятый разряд слесаря‑инструментальщика досрочно».

Это было неслыханно по тем временам: обычно новички годами шли к четвёртому, а пятый получали лишь опытные рабочие с десятилетним стажем. Саша стал местной легендой – о нём даже написали в заводской многотиражке.

По распределению Александр попал в рамно‑кузовной цех – сердце завода. Здесь, под грохот огромных прессов и визг металла, рождались скелеты – рамы будущих грузовиков.

Первое утро на новом месте он запомнил навсегда:

· Шум. Гул стоял такой, что разговоры приходилось вести криком.

· Жар. От прессов валил жар, как от печи.

· Движение. Рабочие сновали между станками, таскали заготовки, сверлили, клепали, проверяли.

· Ритм. Всё подчинялось биению огромного механизма: гудок – смена операции, звонок – перерыв, сирена – конец смены.

Старший мастер, седоусый Григорий Иванович, окинул Сашу оценивающим взглядом:

– Ну, «рационализатор», посмотрим, как ты в деле. Вон тот штамп – твой. Разберись с настройкой, а я через час проверю.

Саша кивнул, засучил рукава и приступил. Руки помнили училище, глаза цеплялись за детали.

Первые месяцы в рамно‑кузовном цехе Саша работал с азартом. Его идеи внедрялись, мастера хвалили, а в заводской многотиражке вышла заметка с фото: «Молодой рационализатор Омельяненко экономит время завода». Но не все радовались его успехам.

Виктор Дробов, слесарь шестого разряда с двадцатипятилетним стажем, смотрел на Сашу с плохо скрытой неприязнью. Всё раздражало:

· как легко парень находил общий язык с мастерами;

· как быстро разбирался в новых станках;

· как улыбались ему девушки из ОТК, когда он заходил с чертежами.

«Пятиразрядник‑выскочка», – цедил Виктор сквозь зубы, наблюдая, как Саша объясняет новичкам схему сборки.

В середине апреля Саше поручили ответственную операцию – настройку штамповочного пресса для новой партии козырька на кузов. Он потратил два дня на расчёты, подобрал инструменты, проверил крепления.

Утром перед сменой Виктор «случайно» задел ящик с калибрами – те с грохотом рассыпались по цеху.

– Ой, извини, – хмыкнул он, не поднимая глаз. – Нервы, знаешь ли.

Саша молча собрал инструменты. Но уже через час понял: калибры сбиты. На точных измерениях появились погрешности. Если запустить пресс, брак пойдёт сотнями деталей.

Он бросился к Виктору:

– Ты трогал мои калибры?

– А что, свои не признаёшь? – Виктор пожал плечами. – Может, сам перепутал.

Старший мастер Григорий Иванович, узнав о задержке, нахмурился:

– Омельяненко, ты же хвастался рационализацией! Почему простой?

Саша понимал: доказывать что‑либо бесполезно. Показал чертежи начальнику цеха.

Григорий Иванович изучил документы, вызвал Дробова:

– Это что за бардак?

– Да он сам накосячил! – вспыхнул Виктор. – Выскочка, которому всё на блюдечке…

Мастер не стал слушать. На доске объявлений появился приказ:

«За нарушение технологической дисциплины и срыв производственного графика слесарю В. Дробову объявлен выговор. Контроль за калибровкой инструментов передать А. Омельяненко».

Вечером, когда цех опустел, Виктор подошёл к Саше:

– Ну что, победил? Радуйся. Только знай: здесь не любят тех, кто лезет вперёд.

Саша вытер руки ветошью, посмотрел ему в глаза:

– Я не против тебя работаю. Я за завод. Если хочешь – давай вместе улучшать процессы. Нет – не мешай.

Конфликт не исчез, но изменился:

· Виктор стал осторожнее – больше не трогал инструменты, но бросал косые взгляды.

· Мастера начали доверять Саше сложные задания, видя, что он умеет защищать результат.

· Ребята из цеха – особенно новички – потянулись к нему: «Если Омельяненко отстоял своё, значит, и нам можно».

А через месяц Саша получил новое поручение: разработать систему хранения штампов с персональной ответственностью. Идея родилась как раз после истории с Виктором.

Выйдя из цеха, Саша достал из кармана записку от Тани. Она писала:

«Ты опять про работу? Когда ты научишься отдыхать? Приезжай в субботу – у меня для тебя сюрприз».

Он улыбнулся, спрятал бумажку и пошёл к автобусной остановке. В голове крутились мысли:

· о новой системе хранения;

· о том, как убедить Виктора сотрудничать;

· о глазах Тани, когда она называет его «мой инженер».

Завод гудел за спиной, как живой организм. Где‑то там, среди прессов и станков, оставался нерешённым вопрос с Виктором. Но Саша знал: настоящая победа – не в том, чтобы сломать противника, а в том, чтобы сделать работу лучше несмотря ни на что.

Рабочий график был жёстким:

· Утро (6:00–16:30). Смена в цеху: настройка инструментов, контроль качества, мелкий ремонт оборудования.

· Вечер (17:00–21:00). Школа рабочей молодёжи – Саша решил закончить 10 класс, чтобы подать документы в Харьковский политех.

· Суббота‑воскресенье. Время для себя – и для Тани.

Таня работала на револьверном станке соседнего цеха. Отдыхали на пляже Днепра, смеялись над тем, как оба перемазались в песке. С тех пор встречались каждую выходные:

· гуляли по набережной Днепра, где ветер трепал её волосы;

· ходили в кино на последние сеансы;

· пили газировку в кафе «Юность», обсуждая планы на будущее.

Однажды она спросила:

– Зачем тебе школа? Ты уже слесарь пятого разряда!

Саша пожал плечами:

– Хочу не только чинить, но и придумывать. Чтобы машины становились лучше.

Таня улыбнулась:

– Тогда я помогу с математикой. А ты мне – с физикой.

Через месяц Саша уже чувствовал себя в цеху как дома. Он:

· внедрил свой способ маркировки инструментов – теперь их не путали;

· предложил менять порядок операций при сборке рамы – это сократило брак на 15 %;

· научил новичков читать чертежи без помощи мастеров.

Григорий Иванович, поначалу относившийся к нему с подозрением, теперь говорил:

– Омельяненко, ты не просто руки, ты голова. Так держать.

В школе Саша сидел за партой с такими же рабочими – усталыми, но упорными. После смены глаза слипались, а в руках дрожали карандаши. Но он заставлял себя конспектировать:

· формулы по физике;

· правила русского языка;

· даты истории.

Учительница математики, Анна Петровна, часто подзывала его после уроков:

– Александр, у тебя аналитический склад ума. Подумай о заочном в институте.

Он кивал, но в мыслях был уже в цеху – там, где металл звенел под его руками, а будущее казалось не мечтой, а планом.

Сашу перевели в Управление инструментального производства.. он стал заниматься протяжками.. возил их на испытания

Так текла его жизнь:

· Понедельник‑пятница. Цех, школа, сон.

· Суббота. Прогулка с Таней, письмо матери, покупка книг.

· Воскресенье. Отдых, чтение, мечты о политехе.

Иногда, стоя у протяжного станка, Саша ловил себя на мысли: «Это и есть взрослая жизнь?» Но тут же улыбался. Потому что в ней были:

· гордость за свой разряд;

· радость от первых улучшений в цеху;

· тепло Таниных глаз, когда она говорила: «Ты сможешь».

И этого было достаточно.

В тот день Саша пришёл на смену раньше обычного. В проходной висело объявление – крупное, на красном фоне:

Условия: повышенная зарплата, жильё, льготы при поступлении в вуз.«Комсомольцы! Страна зовёт на стройку века! БАМ ждёт ваших рук!» Набор добровольцев на строительство Байкало‑Амурской магистрали. Приоритет – молодым рабочим с техническим опытом.

Саша замер. БАМ… Это же где‑то на краю земли, среди тайги и морозов. Но в груди вдруг вспыхнуло: «А почему не я?»

Вечером он сидел в общежитии с Володей и ребятами из цеха. Разложили на столе карту, искали ту самую линию, что должна была пронзить Сибирь.

– Ты серьёзно? – спросил Володя, крутя в руках карандаш. – Бросить всё, уехать за СЕМЬ тысяч километров?

– А что тут? – Саша обвёл взглядом комнату. – Цех, школа, вечера с Таней… Это хорошо. Но БАМ – это… – он запнулся, подыскивая слово, – масштаб.

Ребята молчали. Кто‑то кивнул, Роберт усмехнулся: «Выскочка. Всегда ему мало».

На следующий день Саша подал заявление в комитет комсомола завода. Через неделю пришёл вызов:

«Омельяненко А. И. – утверждён. Выезд 12 февраля. Сбор у железнодорожного вокзалав Полтаве в 8:00».

Она узнала обо всём последней.

– Саша, ты с ума сошёл? – Таня стояла у двери его комнаты, сжимая в руках сумку с книгами. – Ты даже не обсудил это со мной.

– Я сам только вчера решил, – он взял её за руки. – Это шанс. Понимаешь? Не просто работа, а… история.

– А я? – её голос дрогнул. – Я для тебя история или так, до отъезда?

Он не нашёл слов. Просто прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце.

– Пиши, – прошептала она, отстраняясь. – Каждый день. И вернись.

Утром 12 февраля цех провожал его по‑своему:

· Григорий Иванович протянул руку: «Не забывай, чему здесь научился. И если что – возвращайся. Место сохраним».

· Виктор Дробов, тот самый завистник, молча положил в его сумку пачку карандашей: «На чертежи. И… удачи».

· Ребята‑новички вручили самодельный значок – из металлической стружки, в форме молота и серпа.

· Девушки из ОТК подарили блокнот с надписью: «Для твоих рацпредложений».

У ворот завода Саша обернулся. Гудели прессы в прессовом цеху, дымили трубы в сталелитейном , а на площадке у проходной толпились его товарищи. Кто‑то махнул рукой, кто‑то крикнул: «Не пропадай, Омельяненко!»

На вокзале собралось двадцать парней и девушек с заводскими значками. Все разные: кто‑то молча курил, кто‑то шутил, кто‑то листал путеводитель по Сибири.

Поезд тронулся. Саша смотрел в окно:

· сначала мелькали знакомые улицы Кременчуга;

· потом – поля, перелески, полустанки;

· к вечеру – незнакомые города, огни, незнакомые лица в соседних вагонах.

Он достал письмо от Тани (она положила его в карман его куртки) и перечитал:

«Я сержусь. Но горжусь. Ты всегда был таким – идущим вперёд. Только не забывай: здесь тебя ждут».

Саша сложил листок, убрал в нагрудный карман.

Поезд уносил его в неизвестность. Но в этой неизвестности было что‑то важное – не просто работа, а возможность оставить след.

Поезд шёл семь с половиной суток. Вагон раскачивало, за окнами мелькали бесконечные сосны, а в проходе вечно толпились новобранцы – такие же, как Саша, с горящими глазами и сумками, набитыми тёплыми вещами. Кто‑то пел под гитару, кто‑то спорил о зарплатах, кто‑то уже строил планы: «Через год – квартира в Тайшете, через два – машина».

Но когда поезд остановился на разъезде «Зима», романтика кончилась.

Выйдя из вагона, Саша почувствовал, как холод впивается в кости. Ветер свистел между штабелями брёвен, вдалеке дымили временные бараки, а по разбитой дороге тащился гусеничный трактор, оставляя за собой клубы пыли и выхлопного дыма.

– Ну что, комсомольцы, – крикнул бригадир, встречавший их у перрона, – добро пожаловать в рай! Посадили на вездеходы и повезли в рабочий поселок.

Рай выглядел так:

· Бараки – длинные деревянные коробки с печным отоплением. В одном помещении – 20 человек, кровати в два яруса, стол, пара табуреток.

· Туалет – дощатая будка в 200 метрах от жилья. Зимой туда идти – испытание.

· Столовая – вагончик с длинным столом и лавками. Меню: каша, тушёнка, чай. Иногда – хлеб с маргарином.

· Бытовка – место, где выдавали инструменты, спецодежду и новости (чаще плохие).

Саша быстро понял: БАМ – это не романтика, а выживание.

1. Холод. Даже в конце февраля ночами температура опускалась до -45. У Саши отморозил пальцы на ногах – не сразу научился заворачивать портянки.

2. Тяжёлая работа. Расчистка трассы, валка леса, укладка шпал – всё вручную. Механизмов мало, техника ломается, а сроки горят.

3. Быт. Вода – из речки, её надо носить вёдрами. Баня – раз в неделю, и то если дрова есть. Стирать одежду – в корыте, мылом, которое «кусается».

4. Одиночество. Почта приходит раз в две недели. Письма от Тани – как глоток воздуха, но отвечать приходится на обрывках бумаги, при свете коптилки.

Однажды вечером, сидя у печки в бараке, он записал в блокнот:

«Таня, я думал, БАМ – это зарплата А тут… тут просто тяжелая работа стой же зарплатой, что и на заводе. Тяжёлая, грязная, бесконечная. Но знаешь что? Когда вечером ложишься, а тело болит так, что не чувствуешь пальцев, – я всё равно улыбаюсь. Потому что утром встану и пойду дальше. Потому что это моя дорога».

В бригаде были разные:

· Дядя Гена – молчаливый мужик лет пятидесяти, бывший железнодорожник. Он знал все хитрости: как заточить топор, чтобы не тупился, как развести огонь в сырую погоду, как не заболеть в мороз.

· Ваня – парень из‑под Воронежа, смешной, вечно что‑то напевал. Через месяц сбежал – не выдержал холода и однообразия.

· Лена – единственная девушка в бригаде. Наш мастер из Хабаровска. Работала наравне с мужчинами, а по вечерам вязала носки и читала вслух книги.

· Прораб – суровый, с вечно красным лицом. Кричал, когда ошибались, но если кто‑то падал от усталости – сам тащил его в медпункт.

Саша наблюдал за ними и понимал: здесь выживают не самые сильные, а те, кто умеет терпеть.

Но были и светлые мгновения:

· Первый «свой» рельс. Когда Саша и дядя Гена уложили первый отрезок пути – не временный, а настоящий, на щебеночную подушку, – бригадир хлопнул его по плечу: «Ну, Омельяненко, теперь ты бамовцем стал».

· Письмо от Тани. Она прислала фотографию – стоит у реки, улыбается. На обороте: «Жду. Верю. Люблю». Саша повесил снимок над кроватью.

· День рождение встречали в бараке: самодельный салат из картошки и солёных огурцов, песни под гармонь, водка из граненных стаканов.. В полночь все обнимались и кричали: «Мы строим будущее!»

· Первый поезд. Через полгода по их участку прошёл первый состав – с техникой и стройматериалами. Машинист дал гудок, а бригада стояла, махала руками и плакала.

Через год Саша писал матери: