Глава вторая

Злату он застал в спальне. Она стояла возле трюмо и вытирала глаза. Он обнял ее, прижал к себе.

– Что сказал врач? – спросила женщина.

– Взял, но ничего нового не сказал.

И Арефьев передал ей разговор с доктором.

В половине седьмого охрана доложила, что у ворот просит о встрече пастух Раздрыкин. Обычно он приносит бидончик козьего молока и оставляет его охране. Но это по утрам. В другое время Арефьев вряд ли бы дал согласие на такой необязательный визит, однако, пребывая в хандре, он коротко бросил:

– Впустите его во двор, я сейчас спущусь.

С каким-то внутренним противоречием он шел на встречу с этим немного странным козьим хозяином. Безработный, здоровенный, лет сорока человек, целыми днями болтался со своим стадом в окрестностях Опалихи. И всякий мог видеть следы выпаса парнокопытных – повсеместно обглоданные кусты сирени и акаций.

Петр был одет в брезентовую, до белизны выгоревшую безрукавку, с большими кнопками на груди. Штаны тоже полинявшие и вытертые до дыр. На босых ногах, давно просящие каши, кеды. Из одной из них торчал большой, с пожелтевшим ногтем, палец. У него красное от загара лицо, живые зелено-янтарные глаза.

– Заходи, – пригласил гостя Арефьев и повел его за собой.

Они обогнули дом и вошли в тень раскинувшихся кустов жасмина, среди которых притаилась беседка с разноцветными стеклами. Когда они уселись за ромбовидный стол, Раздрыкин положил на него газету «Пульс Опалихи» – разворотом к Арефьеву.

– Смотрите, Герман Олегович, как они меня кинули мордой в грязь.

Арефьев не без интереса прочитал, на три колонки, крупный заголовок: «И у нас есть свои зоофилы?». Материал сопровождала обильная подборка фотографий, на которых был изображен сам пастух и его стадо. Среди животных особенно выделялась коза Табуретка – старая, с большими рогами и молочным выменем. И по мере того как Арефьев вчитывался в текст и вглядывался в снимки, глаза его хищно сужались, на щеках заходили желваки.

– Тебя, Петро, действительно грязно кинули, – тихо проговорил Арефьев. – Но в чем правда?

– Да какая к черту правда, Герман Олегович! Тут одна черная клевета. Смотрите, что мерзавцы придумали… Журналист задает вопрос сексопатологу, затем председателю комиссии по охране животных и даже директору зоопарка, дескать, как они смотрят на такой экземпляр, как я?

– Успокойся, парень, я не суд и не следователь. Если ты ко мне пришел, говори – да или нет. Все! Я жду…

– Клянусь детьми, нет, нет и нет! Я же пятерых детишек настругал, зачем же мне еще козы?

– А кто этот прокуда, с чьей подачи написано все это дерьмо? Получается, что как будто кто-то лично видел, как ты трахал козу Табуретку?

– Вот в том-то и дело – кто он? Я пошел в редакцию, но мне эта курва, редакторша, сказала, что не может назвать источник, поскольку по закону она не обязана этого делать. Значит, меня можно прилюдно полоскать в позоре, а назвать гада, который меня до смерти опоганил, нельзя. Как я буду смотреть детям в глаза? И как они пойдут в школу?

Крупные слезы полились по загорелым, рано проморщининым щекам Раздрыкина.

– Хорошо, Петро, а чем, собственно, я могу тебе помочь? – у Арефьева даже боль в спине поубавилась. Он подумал о пистолете в столе.

– Если можете, одолжите мне деньжат, я пойду с ними судиться. После такой рекламы я теперь не смогу продавать молоко. Все соседи враз отказались, а я ведь за счет этого только и перебивался…

– Я, разумеется, тебе дам денег, но ты, Петро, должен сказать всю правду.

– Да какая, к хрену, правда! – пастух явно заводился.

– Подожди, парень, не штампуй ахинею. Я тебя о другом спрашиваю: из-за чего они тебя так облажали? Ведь без причины ничего не бывает. Верно?

– Хорошо, скажу, – Раздрыкин нервно отстегивал и застегивал кнопку на безрукавке. – Во время выборов нашего мэра я создал комитет…Ну, какой там комитет, одна видимость…Собралось нас шесть мужиков и решили мы этого каплуна прокатить…

– Кого конкретно?

– Нынешнего мэра, жириновца, наобещавшего сделать из Опалихи новые Васюки. И став мэром, тут же, за бесценок, продал лесопилку, но и этого ему показалось мало. Ввел местные тарифы на электроэнергию, газ, словом, как следует прижал свой электорат…А мы ведь людей предупреждали.

– Значит, тоже попортили ему крови?

– Да с него, как с гуся вода. Такого злопамятного питона я еще в своей жизни не встречал. Вот он меня с помощью этой профурсетки из редакции живьем на шампур и насадил.

Арефьев, задумчиво глядя куда-то за стены беседки, равнодушно изрек: «Не прищеми да не будешь прищемлен». Он вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер.

– Злата, я с Петром в беседке. Возьми мой портмоне…кажется, я его на рояле оставил, и принеси его сюда…И прихвати что-нибудь выпить…

Когда Злата пришла, Арефьев отсчитал 500 долларов и протянул их Раздрыкину, однако пастух наотрез отказался брать деньги. Они ему показались «слишком большими». И только после того, как пропустил рюмку-другую водки, с оговорками, положил доллары в карман затрапезной безрукавки. Подняв кулак, он с чувством проговорил:

– Теперь я этих сволочей обязательно посажу на скамью подсудимых…

– Э, нет, Петро, – голос Арефьева налился металлом, – деньги, которые я тебе дал, отнеси не продажному суду, а потрать на детей и жену. А все остальное я отрихтую сам. Иди и утром возвращайся с молоком, оно мне очень нравится.

Раздрыкин засуетился, не зная как выказать хозяину благодарность.

– Да я те, Герман Олегович, чего хочешь сделаю. Ты меня так подвыручил, что я теперь могу послать их всех на хутор бабочек ловить…

– Я устал, иди и об этой ерунде больше не думай.

Пастух тем не менее не унимался:

– И главное, что мерзавцы придумали…Дескать, и великие люди от этого…как его, зоофильства тоже не были застрахованы. Например, Петр Ильич Чайковский или этот французский актер… забыл фамилию…И что бойцы Чингисхана в поход брали овец, чтобы вдали от жен было с кем заниматься сексом. Б-р-р, – Петр пьяно передернулся и до боли сжал челюсти…

После того, как проводил до ворот пастуха, Арефьев вернулся в беседку и долго сидел в одиночестве. Солнечные лучи, проникая через кусты и разноцветные стекла беседки, создавали вокруг прихотливые узоры. На душе было отрадно и вместе с тем неспокойно. И он понимал, откуда исходит тревога: от четкого ощущения, что в один прекрасный день все истечет в никуда.

Боль, словно колючая проволока, накручивалась и накручивалась на позвонки. Отдавала в правую лопатку, стреляла в пах, крутилась штопором внутри тела.

Он глянул на часы – приближался обед и пора уже делать укол морфия. Но когда он собрался уходить, на столе засигналила трубка мобильного телефона. Звонили из его офиса, помощник Голощеков. И сначала он его не узнал – так изменился голос и так невнятны были слова помощника.

– Да прекрати ты, наконец, валять дурака! – Арефьева кольнуло предчувствие беды. – Говори внятно, как я тебя учил…

Но то, что он услышал, потрясло его. После затянувшейся паузы Арефьев сказал:

– Пока молчи. Информацию до моего приезда заблокировать и чтоб ни один акционер об том не знал. Собери членов правления, я сейчас же выезжаю…

Он пошел в дом и с порога окликнул Злату. Начал переодеваться. Темный костюм до неузнаваемости изменил его, он превратился в еще более интересного и уверенного в себе человека.

Прихватив из ящика пистолет, он решительным шагом вышел на крыльцо и громко позвал охранника. Когда появился Чугунов, Арефьев велел ему выводить из гаража джип.

– Ты с Буханцом поедешь со мной в офис. У нас, кажется, ЧП.

– Как – со стволами?

– Брать!

Когда он уже был снова во дворе, его с балкона окликнула Злата.

– Гера, когда вернешься?

– Дай сначала уехать, – легкое раздражение повисло в воздухе. – Ворота!

И джип, в который он уселся с телохранителями, рванул с места так резво, что всех, кто в нем находился, отмахнуло на спинки и люди, матюгаясь, с трудом начали занимать вертикальное положение.

Следом за ними, на расстоянии, примерно, двухсот метров, шел второй джип, за рулем которого сидел охранник по кличке Рюмка…

Глава третья

Фирма «Омега» находилась между Коровинским и Ленинградским шоссе, на Онежской улице. Когда оба джипа припарковались у ворот, ожидавший на крыльце офиса помощник Голощеков спустился со ступенек и направился к калитке, где надеялся встретить своего шефа.

Они обменялись двумя короткими, общими фразами и заспешили в здание. Члены правления уже были в сборе. Арефьев столь озабоченных своих сотрудников еще никогда не видел.

Совещание началось в его кабинете. Он оглядел присутствующих холодным взглядом и дал слово начальнику службы безопасности Вадиму Воробьеву. Его доклад отличался лаконичностью.

Все произошло возле поселка Редькино, примерно, в двух километрах от аэропорта «Домодедово». И судя по всему, нападавшие наверняка знали, за чем идут и потому стреляли по верхним сегментам машины, чтобы не изрешетить пулями кейс с деньгами.

Один из сидящих за Т-образным столом акционеров перебил Воробьева:

– Лично меня интересуют людские потери, если, разумеется, таковые имеются.

Арефьев раздраженно отреагировал:

– До этого мы еще дойдем. Есть хоть какая-то версия? – обратился он к Воробьеву.

– Милиция на проезжей части дороги подобрала 23 стрелянные гильзы, предположительно от автомата АК чешского производства. Нападение, естественно, было внезапным и об этом говорит тело охранника Димы Орлова, убитого на шоссе… Видимо, он успел отреагировать на нападение и, открыв заднюю дверцу, выбрался из машины и начал отстреливаться. Во всяком случае, в 13 35 он еще сумел связаться со мной по мобильнику и сказать, что произошло нападение. Но последние его слова были для меня не совсем понятными.

– Что именно он сказал? – спросил Арефьев.

– Орлов произнес только одно слово – не то «пура», не то «кура«…Что-то очень похожее. Мы сразу же выехали туда, и в Редькино прибыли раньше милиции. Дима почти уже не дышал. Я пощупал у него пульс – нитка. Ни одного отчетливого удара. На обочине дороги лежал еще один неизвестный человек со сквозным прострелом груди. Наш шофер Эдик Стрельченко и двое других охранников тоже погибли.

– Это как-то не вяжется, – вслух подумал Арефьев, – киллеры на месте убийства стараются ничего не оставлять. Тем более трупы своих людей.

– Возможно, им кто-то помешал, а может, не хотели обременять себя убитым, – высказал здравую мысль один из акционеров, еще достаточно молодой, с широкими плечами блондин.

– Просто, прихватив деньги, им надо было как можно быстрее уносить ноги, – Воробьев потер висок. – Мы успели забрать из машины своих людей…и Диму, конечно, и все оружие…Словом, все, что могло бы навести милицию на наш след. Труп нападавшего мы тоже привезли с собой…

– Где он сейчас? – встрепенулся Арефьев.

– Здесь, в подвале, в большом морозильнике.

– Кто его осматривал? – Арефьев был нетерпелив.

– Он мертв на двести процентов.

– Я не об этом, – Арефьев механическим движением потер рукой поясницу, где сильно тянуло и ныло. – Я имею в виду его одежду. Возможно, при нем были какие-то документы, визитки, личные письма, записная книжка и так далее…

– Только сигареты с газовой зажигалкой и две обоймы к пистолету ТТ. Самого оружия при нем не было, – Воробьев сел на место.

– Теперь о наших финансовых потерях, – Голощеков всмотрелся в лица присутствовавших, кое-кто из них сидел, опустив глаза… – К сожалению, мы понесли колоссальные убытки – два миллиона долларов. По договору с заказчиком, в случае утраты передаваемых денег по нашей вине, мы обязаны компенсировать потери в течение десяти календарных дней. После этого каждый просроченный день нам будет стоить шести процентов от обозначенной суммы. Вот и считайте…

Заговорил Арефьев:

– Какие это деньги, не мне вам объяснять. Но как бы там ни было, завтра вся сумма должна быть в Швейцарии, в руках получателя. Мы о нем ничего не знаем и всю ответственность несем перед лицом, передающим валюту. И, как уже сказал Голощеков, если в течение десяти дней не рассчитаемся с клиентом, можем потихоньку отправляться на ближайшее кладбище подыскивать себе вечное место жительства…Кстати, Гриша, – обратился Арефьев к сидящему в торце стола рыхлому человеку, с большими на выкате глазами, – если понадобится, сколько мы можем собрать налички?

Финансист Григорий Коркин закрыл глаза и беззвучно зашевелил губами. Такая неприятная у него привычка, которая, между прочим, не мешает ему производить бухгалтерские расчеты с быстротой компьютера…

– Поднатужившись, мы можем собрать от силы 500 тысяч долларов…Ну, может быть, семьсот, но это предел…

– Все слышали? – в глазах Арефьева шелохнулись льдинки. – А кого это волнует – предел это или не предел…По договору мы отвечаем своей недвижимостью, которая вплоть до пепельницы зафиксирована в этом договоре. Значит, через десять дней все это, – Арефьев взглядом очертил пространство кабинета, – может за милую душу пойти с молотка? Мы этого хотим? Думаю, что нет…

Блондин, с атлетическими плечами, по фамилии Смирнов, согласно кивнул. Другие акционеры не проявили никакой реакции.

Арефьев взглянул на Воробьева.

– Как ты, Вадим, объяснишь, почему именно нас, в определенный час и в определенном месте, с бортом полным денег, так дешево фраернули?

Шеф безопасности, выдержав суровый взгляд своего президента, не стал тянуть с ответом. Он прекрасно понимал, что все, что связано с безопасностью в фирме, лежит на его совести.

– О том, что касса отправляется в «Домодедово», знали вы, Георгий Иванович – взгляд в сторону Голощекова – я, Гриша Коркин и, пожалуй, все… Впрочем, в курсе еще был Дима Орлов, но у него теперь не спросишь.

– А другие охранники? Водитель?

– Это исключено на сто процентов! Мы никогда заранее не оповещаем ни о сути задания, ни о маршруте, ни тем более о времени. Ребята тысячу раз проверенные…

– Но, согласитесь, чудес не бывает, – у Арефьева на лбу вздулась вена.

Двое, угрюмо молчавших акционеров, встали со своих мест и направились к выходу. Арефьев бросил им в спину реплику: «Пока об инциденте прошу не распространяться».

– Но об этом уже сообщили «Эхо Москвы» и «Маяк», – сказал Голощеков. – Правда, информацию подали без деталей, в общих чертах.

– Это их дело, – Арефьев вытащил из кейса упаковку «Севредола» и одну таблетку положил под язык. Когда наркотик начал подавлять боль, Арефьев заметно приободрился.

– Пошли! – он поднялся из-за стола и направился к двери.

Впятером: Арефьев, Голощеков, Воробьев, Коркин и примкнувший к ним Смирнов, вышли из кабинета и, пройдя два лестничных перехода, спустились в подвал. В квадратной без окон комнате стоял большой морозильник с откидной крышкой. Воробьев поднял ее и подошедшие увидели лежащего в скрюченной позе довольно еще молодого, но уже охваченного холодом смерти человека.

Он был в черных джинсах, кроссовках, в тонкой кожаной куртке, с отчетливыми пятнами крови. В одном месте, возле молнии, с трудом можно было рассмотреть два отверстия, по-видимому, оставленных пулями.

– Щенок, – сказал Арефьев, – на вид больше двадцати пяти не дашь. Вы проверили его карманы?

– Я вам уже говорил – сигареты, зажигалка и две запасных обоймы, – негромко сказал Воробьев.

– Осмотрите еще раз, может, найдете какую-нибудь зацепку.

– Это лишнее, – вдруг проговорил стоявший за спиной Арефьева Смирнов, – вне всякого сомнения, это труп бандита Фуры, из великолукской бригады. Он на своей «хонде» часто бывал на наших бензозаправочных станциях и мои люди хорошо его знают.

Арефьев обернулся к Смирнову.

– А если это ошибка? – спросил он.

– Не думаю… У Фуры на правой кисти наколка…Изображение обнаженной девицы в шляпе, сидящей верхом на пистолете…

Воробьев отвернул манжет куртки, которая была на Фуре. Татуировка, несмотря на то, что покрылась изморозью, хорошо считывалась.

– Что теперь? – неизвестно к кому обратился Коркин. Он явно нервничал, очевидно, вид мертвого человека в холодильнике вызвал в нем страх и подкатывающую к горлу дурноту.

В помещении наступила тишина, которую нарушил громкий хлопок – это Арефьев резко захлопнул крышку холодильника.

– Но если информация исходила не от нас, то от кого? – Арефьев по очереди заглянул каждому в глаза.

– Бортмеханик будет в Москве только послезавтра, – сказал Воробьев и этим как бы указал направление, в котором надо двигаться в поисках продажного информатора. – Это не наш человек, его назначили те, кому мы передаем за границей бабки.

– Однако это не снимает с нас ответственности. Если бы все случилось после того, как мы передали ему деньги…Идемте все ко мне, – Арефьев быстрым шагом вышел в коридор и направился в сторону лестничной клетки.

В кабинете он вытащил из бара бутылку «Метаксы» и один фужер, который наполнил до половины коньяком. Затем вызвал секретаршу и велел ей принести пять бритвенных лезвий. Вскоре она вернулась и положила на стол несколько конвертиков «Невы».

– Это все, что я нашла в старых запасах, – сказала секретарша и вышла из кабинета.

Арефьев снял пиджак, повесил его на спинку кресла. Засучил рукав рубашки.

– Возьмите каждый себе по лезвию, и делайте, как я, – и Арефьев незаметным движением чиркнул себя по руке. На коже появилась красная полоска.

Коркин не верил своим глазам. Смирнов, все свое внимание сосредоточил на зажатой в руке сигарете, которая мелко вибрировала. Голощеков и бровью не повел – взяв со стола лезвие, стал его распечатывать.

– У меня нет другого способа доказать вам свою непричастность к случившемуся…и вашу, кстати, тоже, – Арефьев подвинул к себе фужер и сдоил в него несколько капель крови.

Коркин побледнел и не сразу справился с бритвой. Он еще не отошел от увиденного в морозилке.

Арефьев первым пригубил фужер, после него – Смирнов. За ним Голощеков с Воробьевым. Начальник службы безопасности попытался все свести к шутке «А если у меня СПИД?», но на нее никто не отреагировал. Сделав глоток коньяка, Воробьев нарочито не спеша закурил. Однако Коркин чуть было не испортил процедуру: он не смог справиться с рвотными позывами и после пригубления коньяка побежал в угол, где стояла корзина для мусора. Арефьев пришел ему на помощь: плеснул в большой фужер водки и протянул финансисту.

– Вот теперь знаем – мы все чисты друг перед другом…А если нет, во что, правда, мне не хочется верить, каждый будет платить кровью, – Арефьев был невозмутим. Он наложил на ранку клочок газеты, а саму руку, согнув в локте, прижал к груди…