novem

Увидев в руках более опытных бойцов сигаретные пачки, раскрытые со стороны табачной обрезки, фильтром вниз.

– ?!

– Самосохранение. Даже больной гепатитом, которого ты угостишь сигаретой, не заразит тебя. Фильтры – чистые, а остальное не важно. Понял?

Смекалка всегда была нашей лучшей чертой. Сдвоенные магазины для автомата, перемотанные изолентой, появились здесь, в Афгане. Сам мастерил такие, стараясь красиво уложить клейкую ленту. Отстреляв магазин, необходимо было только щелкнуть язычок его замка, крутануть в руке на 180 градусов, и зафиксировать.

Безымянен, сделавший это первым. Известно только, что война подсказала.

Не из любви – точно. Или с любовью к жизни.

Смысловое значение слова «зелёнка», ставшее впоследствии широко известным определением на местности – выстраданное дитя афганской войны. Под древним городом Герат – важный центр караванной торговли на Великом шёлковом пути, известном за 500 лет до н. э. как персидский Арейра – в широкой кустарниковой полосе, растянувшейся вдоль городских окрестностей, длительное время скрывались моджахеды. Совершали рейды, перегруппировки, обстреливали из миномётов и прочих видов вооружения наши войсковые части, пока озлобившись, не был нанесён в ответ ракетный удар, разрушивший при этом значительную часть города. Тысячелетние постройки превратились в пыль.

Время было горячим. Шла караванная война. С переменным успехом и возрастающим ужесточением.

Больше всех досталось бойцам сторожевых застав, прикрывающих все важные дороги и большую часть страны от вылазок моджахедов. Потери личного состава в таких подразделениях были самыми высокими – результат работы снайперов.

Добавьте сюда тяжёлые климатические условия, отрезанность от всего мира, постоянную боевую готовность. А питание? А вода? Спросите вы. Только служившие там, расскажут.

Кому повезло вернуться.

Сидя на морском берегу, слушая гул вечности, вдыхая запах водорослей – я рассказывал тебе о Великом шёлковом пути. Меня с детства пленяла эта тема. Твои влажные ступни, с прилипшими песчинками, покачивались в закатных лучах. Лёжа на животе, подперев голову руками жадно слушала, глядя на рисунок, что я долго и старательно выводил на песке.

– Послушай, как прекрасно перекликаются названия Герат – Арейра! Это же музыка древних цивилизаций.

Мы долго бродили в тот вечер вдоль берега. Накупавшись, с озябшей кожей, грелись на теплых камнях. Садилось солнце. Я взял твою ладонь, и мы одновременно увидели отважного краба, выбравшегося из воды. Подставив спину закату, замер.

Чтобы не мешать нам.

decen

Долгий бархатный день. Ранним утром, торопливо умывшись – помнишь, как я помогал надевать твое платье? – покидая Ялту, прошли её улочками, любуясь весёлостью домиков и садов, свернули на тропу, ведущую на вершину Ай-Петри.

Миновав водопад, где пройдя по влажной дорожке вдоль зеленой и мокрой гористой стены, постояли, глядя на водяные струи, дыша сырой прохладой в радужном блеске.

Взявшись за руки, без устали побрели по горному серпантину.

Море с высоты, удивительно синее, с бликами солнца, с языками мраморной воды, лизавшими необозримый простор – это утренний бриз то там, то здесь – рябил и тревожил зеркальную гладь. Воздух лёгок, свеж, напоен ароматом дубовых листьев и можжевельника. С каждым нашим шагом становясь чище и прозрачнее.

Высились сосны. Ясени, пронизанные солнечным светом, с тенистой игрой пятен. Буковые заросли. Одинокие угловатые стволы граба, с серебристо – матовой корой.

Ясно и чётко, как на ладони, лежали в золотом свечении Гаспра и Кореиз. Крошечные улочки стекали с утёсов. Терялись в кронах плодовых деревьев и кипариса.

Утомившись, с горячим блеском глаз, волнуя дыханьем, шла рядом, не выпуская мою руку. Не выдержав волны вожделения, свернули в тень кустарника, познав невыразимую близость, от которой ещё долго и глухо стучало сердце.

Как ненасытны мы были в то лето. В словах и ласках.

Выйдя на смотровую площадку, восторженно замерли перед зияющей глубиной.

Ты непроизвольно сделала шаг назад. Я обнял. Навсегда запомнив разгорячённое тело под мягкой тканью.

Справа, зубцы подпирали пушистые облака, неопрятно и жутко нависая над бездной. Внизу, перед нами, в голубом зыбком мареве раскинулся мир. Твой и мой.

Сплошной стеной, без линии горизонта – дивным занавесом – море и небо.

Отдышавшись, в безмолвии и безлюдности яйлы, долго целовал тебя, сладкую, до боли в сердце, до головокружения.

– Я так благодарна тебе.

Шёпот, растворившийся в сентябре.

– Первый взвод! Через полчаса строимся! Для получения боевой задачи!

Мы с Соловьёвым сидим в курилке. Пекло с самого утра. Палящее солнце и сухость воздуха. В капонирах урчат двигателями БТРы. Заметное оживление среди офицеров, собравшихся в тени после завтрака.

– Опять, в какой нибудь кишлак?

Я расстёгиваюсь до пояса, мечтая окунуться в горную речку.

– Хорошо бы, да чтоб вода поближе.

Вчера мы оба писали письма, домой. Проблема у нас – одна. Пишем редко. Понимая, что не надо бы так.

– Что сидим? До построения – оружие чистить! Проверю лично!

Лейтенант Трофимов, минуя нас, нервно поправляет портупею.

Приходится сорваться с места, показывая полную готовность к исполнению.

Про оружие он, конечно не зря. Но не про нас это.

Строились возле капониров с бронетехникой. Трофимов привычно рапортовал командиру роты.

– Взвод! Смирно!

Капитан Агеев, внимательно глядя каждому в глаза – умение редких военачальников.

– Сегодня отправляю вас в боевое охранение автоколонны. Придаю вам два БТР. Взять полный боекомплект! Получить патроны и гранаты сейчас же! На сборы 15 минут!

Командиром назначаю лейтенанта Трофимова!

И обернувшись к старшине добавил.

– Получите суточное довольствие на всех, включая экипажи машин! ИПП не забудьте! Проверить наличие!

Мы – то уже знали; мясные консервы три раза в день, галеты, сгущёнка, чай, карамель, сахар, поливитамины.

Выдаваемый сок выпивали сразу. Не давая себя дразнить в течение суток.

ИПП, это индивидуальный перевязочный пакет. Обычно два-три в «лифчик». Там же восьмисотграммовая фляга с водой, магазины, гранаты. Спички и сигареты.

Резиновый жгут – на приклад автомата. Всегда под рукой.

– Взвод! По машинам!

Тронулись, дружно качаясь на неровностях дороги, в обнимку с оружием.

С Богом!

Проклятая жара.

undĕcim

Про финик я знал до Афгана. Что он известен за тысячи лет до н. э.

и часто упоминается в Библии и Коране. Что, согласно легендам, на финике и воде человек мог жить по нескольку лет. Что финик изображен на древних стенах Вавилона и Ассирии. Поэтому я носил амулет из финиковой косточки, хранимый до сих пор.

Нас венчали не в церкви.
А суровые горы.
Вместо древнего звона.
Сверху бил пулемет.
И молитву шептали.
Запоздало майоры.
Провожая мальчишек.
В последний полет.
Ну а я – перед боем
и после. Оглохший.
Потемевший от пороха,
пепла и крика.
Находил на груди.
Раскаленными пальцами.
Амулет самодельный.
Из косточки финика.

Инородец

…я плакал: чудились мне тучи

и степи Скифии родной!

В. Набоков

Рисунок автора

Этот город нелегко было обнаружить. От узкого перешейка, гиблого и пустынного, путь всадников лежал по направлению к полуденному солнцу. Степь. Обезвоженная, безлюдная, продуваемая солеными ветрами – стелилась под копытами коней. Дробный топот, хруст высохшей травы и шлейф легкой белесой пыли сопровождали их бег в бесконечном безмолвии. Ни облачка, ни ручейка, ни лужи. От жажды людей и коней спасали колодцы, умело замаскированные по указу хана, обмелевшие, с прогорклой водой, отдававшей известняком. К вечеру, на второй день, впереди призрачно обозначилась горная гряда. Торопливый бег коней начал клониться к западу. Туда, где горы, уменьшаясь в величии и размере, скатывались к морю. Степь осталась позади. Круглились высокие холмы, среди них заросли кустарника, каменные россыпи высохших ручьев. Высились крутые скалистые изломы, древние, меловые, отвесные, как стены крепостей. Земля вздыбилась. Растеклась вправо и влево зелеными уютными долинами. С садами и виноградниками. С отарами овец, тенистой прохладой, невесомым синеватым дымком, уплывающим в лесные заросли. В этом лабиринте только знающий и опытный проводник мог указать верную дорогу. Стремительно упала ночь. Отряд остановился. Спешившись, разминая затекшие от долгой езды ноги, все услышали пение обезумевших цикад.