Рассказ восьмой. Вшивая рота

Однажды Серёга Дрынов посетовал Толяну на отсутствие навыков в настоящем бою. Ему хотелось на деле проверить своё боевое искусство и заработать на этом деньги. «Я дам тебе такую возможность», – пообещал ему Анатолий, и время пришло. Он и его приспешники нашли Ивана Кротова по наводке от людей, арестовавших экскаватор. С ближайших вышек охранники комбината видели подъехавшую компанию парней и дальнейшее избиение ими грузного человека, но шума не подняли: «Так, – мол, – и надо. Он – барыга».

– Ты – трезвый? – сердито спросил Толян у Кротова. – Почему?

– Я не пью, – ответил Иван, предчувствуя расправу.

– Весь город скорбит по моему отцу, а ты не пьёшь.

Гвоздев ударил Кротова по щеке. Лицо у жертвы покачнулось, но растерянная улыбка на нём осталась, словно ничего не произошло. Толян был нетренированным для драки с настоящим мужчиной. Гвоздев косо поглядел на Сергея и приказал:

– Врежь ему как следует, Дрына, чтобы не лыбился. В полный контакт.

Всякое нападение в городе совершалось жестоко. Боевые подростки выбивали долги, получая после этого долю денег за драку и уважение криминального мира. Ивану нужно было спасаться, но позади находилась стена, заделанная строителями, а впереди желтела стылая степь. На ней маячил далёкий город, словно не застиранное пятно на чистой одежде. Теснило в груди, была одышка, дрожали коленки. Из-под шапочки на лицо Ивана сочился холодный пот. Он испугался мальчишек.

Услышав наказ Гвоздя, Серёга встрепенулся:

– Ты чего смеёшься, зараза?

С этими словами Дрынов подошёл к Ивану, подзадоривая себя к разбою.

– Сегодня надо напиться и плакать!

Перед ним стоял тяжёлый седой человек, враг наследника, причинивший ущерб его благополучию в минуты траура. Взрослые снисходительно относились к победе Сергея на чемпионате Европы и не узнавали его в лицо, а он был амбициозен. Дрынов врезал молниеносно в левую бровь. Кожа лопнула, и горячая кровь покатилась по лицу у Ивана ручейками. Растекаясь по щеке, она парила в холодную мглу уходящего дня. После второго удара в голову жертву отбросило на забор. Из бездны полетели навстречу огненные шары. Кротов схватился за виски, застонал. Но когда его ударили ногою в грудину, стоны застряли в горле. После четвёртого удара клацнули зубы, во рту стало солоно и горько.

– Крепкая, гадина, – отметил Сергей, группируясь для новой атаки.

– Хватит, – остановил его Анатолий. – Надо поговорить.

Он взял рукою нижнюю челюсть избитого человека так, как это делают врачи «скорой помощи», собираясь запрокинуть полумёртвую голову назад для искусственного дыхания.

– Ты слышишь, Кротов? В мире – финансовый кризис, а ты меня грабишь? Где металл?

Иван молчал, сжимая разбитые губы. Его душа улетела в морозное прошлое, в те времена, когда он крутил баранку по таёжным дорогам Алтая. До увольнения с действительной воинской службы в запас ему оставалась одна весна. Кротов мог подойти к любому из салаг и спросить у него: «Сколько дней до приказа?» Поиздеваться над этим человеком, помучить его так, как это делали многие, чтобы показать свою властность: ударить духа в лицо, опрокинуть ему под ноги ведро с грязной водой или надеть на голову мокрую половую тряпку. Но Ванька был снисходительным человеком – добрым. Он этого не делал. «Чистые погоны – чистая совесть», – гордился Кротов и заступался за слабых. Однажды к нему подошёл солдатик, имя которого Иван уже позабыл: то ли Петруха, то ли Андрюха, то ли Сашура, и фамилия у этого человека была настолько русская, что стирается в памяти: не Гуревич, не Гудкович, не Абрамович, не Шпак, не Поросяник, – прошло немало лет. В то далёкое время этот некто отирался около стройки, куда неоднократно Кротов привозил бетон на самосвале.

– Ты из Новотроицка?

– Я, – ответил Иван.

– Будь другом, Кротов. Я тоже оттуда.

Навязчивый паренёк носил не по размеру широкий бушлат в заплатах, на котором светились чёрные дыры. От них тянуло горелой ватой. Поодаль стояли и грелись у костра такие же страшные солдаты вшивой роты. «Прокажённые» – так называли их офицеры из соседних подразделений. Военные строители были брошены на произвол судьбы: без денежного довольствия, без сменного белья. При переезде на новое место службы их вещевые вагоны исчезли с концами. Люди чесались, болячки язвили до костей. Обувка давно раскисла, просила каши. Из-под грязных портянок выглядывали жёлтые ногти, поражённые заразой грибка. Общаться с изгоями было запрещено под страхом педикулёза. Почти полгода оборванные люди проживали в палатках, топили буржуйки. Днями они выполняли тяжёлые работы на стройках – грызли ломами мёрзлую землю, мотали колючку, скрывая военные секреты от лишних глаз. Стояли морозы. Изгои хотели есть. Их мучила жажда. Вши не щадят голодного человека. Пытаясь восполнить выпитую из тела кровь, по очереди, больные солдаты глотали из ведра холодную воду, добытую в полынье, и ожидали развода на работу. Сугробы, километры, костры – и не было теплушек, и не было своей техники. От проволочных колючек одежда изорвалась. Когда какой-нибудь высоко стрельнувший в небо уголёк незаметно опускался на ткани бушлатов, он прожигал их, добираясь до ваты. Лататься не успевали. В полдень и ночью вшивые люди возвращались в палаточный лагерь, чтобы доесть остатки того, что оставалось после кормёжки других подразделений: более чистых, живущих в казармах среди отопительных труб. Напрямую к палаткам было четыре километра. Два раза в день проклятые солдаты тащили с собою на плечах тяжёлые брёвна для растопки буржуек, пилили их до полуночи и не высыпались, раздирая до крови зудящее тело – гоняли вшей. Но не каждое дерево подлежало валке в засекреченном пространстве, лишь те из них, на которых стояла метка службы заказчика. Шла сдача в эксплуатацию очередной пусковой площадки третьей ракетной армии. С целью маскировки дремучий лес около неё берегли, и заготовщики дров уходили всё дальше и дальше от своих палаток. Чтобы выиграть несколько лишних часов для сна, нужна была машина, способная привезти много дров. Измождённый доходяга-строитель искал такую возможность, не имея ни власти, ни денег, взывая к землячеству Ивана. Тот ещё не утратил в то время советского благородства. Как в детстве, он верил людям.

В лагерь, где выживали голодные воины, вело две дороги. Одна из них петляла низами около реки и патрулировалась комендатурой. На берегу была пекарня. Особо голодные солдаты отлучались в неё за хлебом и выпрашивали подачки. Их ловили для наполнения гауптвахты рабочей силой. Вторая дорога была пустынна и малоинтересна. Она вела в гору. Зимою пешему человеку, глотая ветер, трудно было по ней идти. Развилка, ведущая к палаткам товарища, находилась за перевалами. Кротов не вёл, а «тащил» грузовик по обледеневшей дороге. Его машину потянуло на встречную полосу. Колея на ней была устойчивой, но когда до вершины осталось немного, из-за гребня появилась большая колонна техники, слепившая фарами…

Рассказ девятый. Потехи час

Иван Иванович вернулся в реальность.

– Где металл, я спрашиваю, Крот?

– Ты же знаешь, Толян, его забрали менты…

Константин-золотые зубы поднял тяжёлый камень. Чтобы не оплошать перед друзьями, он размахнулся и ударил им Кротова между глаз. Так не единожды он бил непокорных ему мальчишек в школе и знал, что после удачного попадания в переносицу любой человек на время слепнет, его лицо синеет и отекает. Хрустнула кость.

– Он для тебя не Толян, а Анатолий Николаевич. Ты слышал это, Крот? Как звать Толяна? Повтори, – процедил он через коронки.

– Анатолий Николаевич, – глотая кровь, ответил Кротов.

– Так и обращайся к Толяну. Ты дружишь с ментами, Крот?

– Я ненавижу ментов.

– А кто тебе помогал в добыче меди?

Иван Иванович промолчал.

Беспощадная техника снова покатилась навстречу из прошлого, тираня память. Везли баллистическую ракету. Головная машина пошла на таран и отодвинула мелкий кротовский самосвал на обочину, другой тяжёлый «Урал» опрокинул его в кювет. Ванька и напарник едва успели целыми вылететь из кабины. Они побежали к лесу, утопая в сугробах, но их настигли вооружённые люди и положили лицом в снег. В округе гудело, пульсировало, сверкало. Земля дрожала от колёс многочисленной силы, идущей по дороге. С высокого кедра на голую шею Кротову упала охапка снега. Иван хотел отбросить его рукой, да тяжёлый сапог чужого злого солдата отпихнул эту руку вбок и придавил каблуком. Оружейный приклад опустился между лопаток. Ивану было приказано лежать, не поднимая глаз. Десять минут спустя, когда колонна исчезла из виду, Ваньку и его никудышного друга поставили на ноги и избили. Это была значимая веха в истории страны. Третья ракетная армия встала на боевое дежурство…

Утром земляки-товарищи расстались. Кротова арестовали. Его разбитую машину спасли. За нею приехал трактор и выдернул на дорогу. Работники государственной безопасности истязали Ивана. Били его в одну и ту же точку, поочерёдно, словно заколачивали в стену гвоздь, в то место, где медная пуговица касалась низа грудины ушком. Под нею болело долго, дышать было трудно. Потом лупцевали по лицу за упрямство, вытягивая командами «смирно» за то, что оказался в неположенном месте в неположенный час. Пытали: «Куда ты поехал на ночь глядя, где напарник?»

– Кто он? Откуда? Отпустим…

Иван отвечал, что напарника не было в помине, что в машине он находился один, что дрова перевозил в деревеньку для обмена на водку. И хотя в той стороне, куда он тащился на машине, не было никакой деревеньки, ему как будто поверили и оставили в покое, когда пошла из носа кровь. Через месяц Кротова отправили в дисциплинарный батальон за самовольное изменение маршрута и угробленную в дороге машину, но более за то, что он не раскололся на допросах, не предал слабого друга.

– Ты помнишь, я тебе обещал, что отпущу на свободу, если ты назовёшь его имя? – спросил дознаватель. – Теперь кусай свои губы…

Уже потом, через год после этой злополучной аварии, кто-то рассказал Кротову, что его приятель – туберкулёзник. Того комиссовали из-за болезни.

Светлана Фельдман сидела в машине, как на иголках, глядя через тонированное стекло салона расправу подопечного ей мальчишки над пожилым человеком. Большого криминала в разбое молодых людей она не наблюдала. Новые методы работы в юриспруденции позволяют сегодня любое уголовное деяние классифицировать как ответ на провокацию со стороны потерпевшего, и пропорционально сумме денег, вложенной нарушителем в делопроизводство, можно добиться оправдательного вердикта. «Как выжить юристу в условиях рынка?» Эта научная работа Светланы имела успех в аспирантуре. В ней она предположила некий математический подход, регулирующий стоимость околосудебных затрат от общего положения дел в экономике региона, где совершаются убийства или разбои. Особо тяжкие преступления против человеческой личности стали распространёнными в обществе начиная с расстрела Белого дома. Они находились под микроскопом у всех социологов, изучавших феномен Каина в российской политике. Несмотря на все последующие метаморфозы жизни: на отсутствие денег в Сберегательном банке, на гиперинфляцию – такса на услуги Фемиды была разумной. Умышленное убийство каралось лишением свободы на срок от шести и более лет в зависимости от умело составленных материалов защиты и обвинения. Делиться добытыми в жизни деньгами нарушителю надо было по-братски со всеми участниками процесса. В ходе аналитических бесед с популярными адвокатами Светлана Фельдман установила, что полный набор смягчающих обстоятельств в денежном эквиваленте равен средней стоимости пятидесяти квадратных метров жилья в районе, где находится суд. Практическое значение её работы было настолько великим, что повсеместно в милицейские базы данных включили людей, не нуждавшихся в жилье и способных рассчитаться после продажи квартиры за правосудие, чтобы наказание вышло минимальным. У Гвоздева были такие деньги. Наставница знала, что ей не составит никакого труда убедить судебную власть в невиновности питомца, если покалеченный Кротов обратится за помощью государства.

Кололо другое. На сегодня её работа закончилась, а она ещё сидела в хозяйской машине, стоявшей около промышленной зоны. Вечерами Светлана посещала бассейны и фитнес-клубы, где боролась с избыточным весом при помощи аэробики. Про похудание написаны правдоподобные книги: медицинские, спортивные, даже священные. Системы постов убеждали полных людей отказаться от жирного мяса. В течение трёх последних суток женщину душила изжога от поминальных закусок. Пельмени стояли в горле, и тело дамы, склонное к полноте, росло, как на дрожжах. Гламурная одежда у Светланы подозрительно потрескивала при посадке в автомобиль и при вылазке из него. Присесть на корточки было страшно, полнота её тела светилась наружу окороками голого мяса из распахнутых мест. Женщина осторожно напомнила о себе.

– Анатолий Николаевич, у нас сегодня вечером тренировка на стадионе. Сергею Андреевичу надо набирать спортивную форму к чемпионату мира по боксу, а не возиться в грязи со старым оборванцем…

– Рабочий день до пяти, Толян, – поддержала её другая подружка. – Врежь ему, мой любимый, в последний раз, чтобы он упал и подох в траншее, которую вырыл для себя, да поехали вместе с нами купаться в бассейн.

– Про водку не забывайте, – подсказала Светлана Фельдман. – Налейте ему в рот немного водки.

– Водки не жалко. А зачем? – удивился Толян.

– Для смягчающих обстоятельств. Будто Кротов был пьян.

– Нашим тёлкам необходимо на фитнес, – добавил Костя. – Ты, Толян, устроил им слишком сытую жизнь.

Он выбросил камень, покрытый кровью.

– Ты же не коммуняка, Толян, чтобы строить в стране порядок на милицейской основе. Делу время – потехе час, – вставил Серёга Дрынов.

Гвоздь прекратил расправу.

– Ты, Кротов, отныне мой должник. Сроку тебе – неделя.

Во время этих разборок сочинитель памфлета «Павлик Морозов, как символ предательства в России» стоял безучастно рядом с товарищами, не зная, что ему предпринять. В жизни он никого кроме тараканов не убивал и вырос паинькой, получая пятёрки в школе. Но ему хотелось казаться таким же сильным, как Серёга или Костян, разукрасившие лицо взрослого человека. Однако брезгливость помешала Алёше поднять липкий от крови камень, выброшенный Костей. Уходить просто так, не по-русски, не стукнув Кротова в лицо, не плюнув в его глаза, не поругавшись матерно, было неприлично среди приятелей, взявших его на эту «стрелку», как равного среди равных.

– Крот, ты козёл, – объявил Алёша. Малыш приподнялся на цыпочки и ударил Ивана в ухо костяшками пальцев. – Ты падла, Крот! Ты – крыса помоечная!

Вдобавок Алёша пнул его ногой и, удовлетворённый причастием к всеобщему делу, бросился к товарищам по разбою.

– Толя-ан, – орал он на всю округу, – ты видел, как я ему в ухо двинул!

После отъезда налётчиков Иван Иванович упал. Рядом находилась телогрейка Ефима. На ней покоился газетный свёрток, в котором лежали сало и хлеб. Во время ареста экскаватора обёрточную бумагу надорвали сотрудники из милиции, словно и там они искали скрап. Кротов очистил пищу от грязи, собрал бутерброды, но кушать не смог. Лицо у него отекло, губы отяжелели, во рту было солоно, больно. Его передние зубы шатались, готовые оторваться от дёсен и остаться в твёрдости сала навсегда. Кротов завернул надкушенный бутерброд обратно в газету.

– Иван Иванович, – услышал он.

Гудкович выглядывал в монтажную проушину заборной плиты.

– Ты как, Иван Иванович?

– Да ничего я, Фима, живой.

Его напарник видел расправу издалека.

– Я не успел к вам на помощь, Иван Иванович. Я бы вмешался.

– Ты правильно сделал. Я же тебя не виню, что ты опоздал. Это были подростки. Они жестоки.

– Где экскаватор, Иван Иванович?

– Его забрали менты.

– Они его отдадут?

– Куда они денутся, Ефим, не в первый раз.

– Если не трудно, Иван Иванович, ты брось мою телогрейку.

– Я не доброшу.

Избитый Кротов поднялся. Взял в руки телогрейку Ефима.

– Лови!.. И сало тоже… Ефим, ты слышишь? В кармане – сало. Ты кушай сало, не брезгуй! Я его от души, послушайся брата…

Кротов сплюнул загустевшую кровь.

– Пойду. Отдохну я, Ефим Захарович… К полуночи доберусь в свою квартиру, а назавтра – в милицию на разборки. Дам взятку, они вернут! Это – мой экскаватор. А ты, Ефим, пока отдыхай.

Во время перелёта через забор телогрейка зацепилась за колючую проволоку и повисла карманами вниз. Бутерброды упали на землю. Гудкович подпрыгнул, рванул телогрейку за рукава. Ткань на подкладке лопнула, вата из трещины полезла наружу. Бродяга подоткнул её обратно, оделся и поднял упавшее сало.

– Спасибо, Иван Иванович!