На последний день стрижки, чтоб не омрачать светлый праздник «кончины» тяжким трудом, всегда оставляли самую малость овец, так, чтоб часам к десяти-одиннадцати управиться и начинать праздновать.

Ещё не умолкла последняя машинка, ещё девчата сортируют и пакуют по тюкам шерсть, а Зынченко отдаёт долгожданную команду:

– Так, хлопци, рижти барана, будемо кончину праздновать.

Жека с Кудином отбирают самого большого, но нестарого барана, и, пока они разделывают его прямо на шкуре, на разведённом нами костре вскипает огромный котёл.

В тени широко раскинувшей ветви тютины девчата расставляют столы и лавки. Запах дыма, кипящего мяса и приправы дурманит голову.

– Хватит! Подавай к столу! – кричат стригали.

– Хай ще покипыть, – тянет Зынченко. – Ще не зварилось…

– Горячее сырым не бывает… Подавай!

Девчата разливают шурпу по большим алюминиевым чашкам, а Зынченко тем временем достаёт из бидарки ящик водки, торжественно ставит его на стол. Праздник начался! Выпиваем по первой, второй… Не пьёт один бригадир, ему нельзя.

– Пётр Иванович, пригуби с нами! – кричат со всех сторон.

– Ни, не буду, – машет рукой Зынченко. – Довжен же хочь одын в бригади буты при памяти.

Перед каждой стопкой он говорит торжественную речь. Выделяет передовых, но и даже самому последнему стригалю находит доброе, ободряющее слово.

– Пётр Иванович! Соловья баснями не кормят – неси второй ящик! – кричат стригали.

– А нема второго ящику, – неожиданно говорит Зынченко.

– Да ты что, хохол!… – позабыв о субординации, кричит Кудин. – Гляди, народу сколько!..

– Одного ящику хватит, щоб затравытысь, а там – свынья грязи найде…

– Ах, вон как?! – кричит Кудин. – А ну, братва, держи Дрыка!

Дружно наваливаемся на бригадира. Тот из всех сил пытается вырваться, грозит жуткими репрессиями. Тут, главное, в эти минуты не смалодушничать, не поддаться на его угрозы и не отпустить.

– Держите крепче! – командует Кудин и вливает в Зынченко стопку водки.

Тот отчаянно мотает головой, откашливается.

– Не дрыкайся, Дрык, – ласково говорит Кудин, наливая вторую стопку.

Вторая идёт уже легче. А когда дело доходит до третьей стопки, Зынченко перестаёт вырываться и грозить участковым.

– Вы тут сменитесь, хлопци, – уже мирно говорит он. – Нехай один держит, а шестеро заливают!

Всё, теперь он наш! Зынченко уж никто не держит, и он усаживается за общий стол.

– Ну, шо, чего сидим? Наливайте! – командует он.

– Так чего наливать-то? – Ты последнюю всю допил, – говорит Кудин.

– Да вы шо?! Нема ничого? Значит так, там в гурту хромая вивца, вона шо день, вид отары видбивается… Так вот, еи вовки зъилы… Швыдко тягнить еи к Зойке, у ей самогон добрый. Та скажить, что для мене. Ежли обманет – накажу.

Уже в сумерках, взяв под уздцы мерина Тумана, Натаха подводит его поближе к столам. Подняв под руки Зынченко, мы поднимаем его с лавки и с трудом, уже бесчувственного, усаживаем в двуколку. Тот заваливается то вправо, то влево, то клюёт вперёд носом.

– Ой, хочь бы не выпал, не убился дорогой… – переживают за бригадира сортировщицы.

Мы подкладываем под спину Зынченко шкуру зарезанного барана, усаживаем его поудобней, чтоб он не клонился ни в одну из сторон. Трогаем мерина.

– Не выпадет, – уверенно говорит Жека. – Туман дорогу знает – где надо, сбавит шаг…

Пока девчата убирают со столов, мы грузим в летучку тюки с шерстью. Бригадир «болен», и нам её ещё нужно сдать по накладным на склад. Наконец, уже в потёмках, все залезают в кузов и укладываются на мягкие тюки, при этом Натаха умудряется «нечаянно» скатиться под руку Кудина. Через поля и балки машина несётся к хутору, а Жека, уже порядочно охмелевший, заводит песню:

 
В роще моей пел соловей,
Не давал покоя он тёще моей.
 

Тут же песню подхватывает Кудин:

 
Тёща моя, слухай соловья,
Ох, и надоела ж мне дочка твоя!
 

Особенно любил Кудин припев:

 
Эх, ёлки-моталки
Просил я у Наталки
Просил я у Наталочки своей! —
 

во всё горло орал он.

Тут и Натаха не оставалась в долгу, подхватывала:

 
На тебе, на тебе,
Не сказывай матери,
Ой, да не рассказывай жа отцу!
 

А чуть свет Зынченко, опухший и синий, едва держась на ногах, стучался к тётке Васятке.

– Васятка, – чуть слышно обессиленно сипел он. – Плясни грамульку, а то помру…

Тётка Васятка, зная его хворь, спешно выносила на крыльцо круглобокий графинчик с тонким горлышком, стопку и солёный огурчик. Жалостливо глядя на бригадира, вставляла в правую его руку полную, до краёв, стопку, в левую вкладывала огурчик.

Зынченко, качнув головой и прикрыв глаза, медленно выпивает, занюхивает огурчиком и, наконец, тяжело выдохнув, возвращает Васятке и порожнюю стопку и нетронутый огурец.

– Спасибо, Васятка, спасла… Теперь не помру, – говорит он ожившим голосом.

– Может, повторить? – предлагает Васятка.

– Ни. Я ж не ради пьянки окаянной. Щоб не помереть…

Из запоя бригадира всегда выводила его жена Любка – наша хуторская казачка. Изо дня в день она сбавляла дозу хмельного, а Зынченко мужественно не перечил ей. Выручала работа – в бригадном колесе не расслабишься. Председатель колхоза Зынченко ценил и прощал ему его слабость. Иногда пробовал воспитывать его парторг Рогов:

– Что за вид, Пётр Иванович?! Мятый, нечёсаный, небритый… На тебя ж люди смотрят! Какой пример ты собой несёшь? – наставлял он. – Бригадир должен быть чисто выбрит и…

– Слегка пьян… – добавлял Зынченко.

Любка, спасая мужа, доводила дозу до минимальной и в заключение разбавляла водку водой так, что от неё оставался лишь запах. В эти дни Зынченко был особенно раздражён и недружелюбен, с одинаковым усердием мог обматерить любого – хоть скотника, хоть парторга. И лишь переболев, он становился прежним привычным для всех ироничным и «хитрым хохлом».

* * *

Только заканчивалась стрижка, Зынченко уже у двора Кудина.

– Что, Иваныч, плеснуть? – предлагает тот.

– Ни, боже упаси… – мотает головой Зынченко. – Я вже оздоровив…

– Грамоту принёс? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Нада грамота – нарисуемо и грамоту тоби. Надо мидаль – закажу в кузни мидаль… Тут дело таке, Кудин, завтра вже уборочная у нас…

– Ну и флаг тебе в зубы, хохол!

– У мэне на три комбайна два комбайнёра, Кудин.

– Ну и что мне теперь, комбайнёров тебе настругать? …ь-молотить, но молотить не …ь!

– То так, – соглашается Зынченко и тут же начинает выкладывать свои хитрые уловки:

– Я б, Кудин, до другого и не ходив. Твий покойный батька був першим комбайнёром у колхози. Вин зроду николы не отказував, а ты вись в него!

На этом Зынченко не останавливается, обязательно, как бы между прочим, добавит:

– Там уси друзи твои… Натаха кухарить буде на полевом стане…

– У меня завтрашним днём отпуск заканчивается. Хотишь, чтоб с завода меня попёрли?.. – уже не так категорично отвечал Кудин.

– Та кто ж тебэ попре с заводу? Все устроемо. Людка моя тебе больничного лыста на мисяц справить.

– Что ж она нарисует там, на целый месяц?

– Та что хошь нарисуе! Хочь аборт, хочь гонорею, хочь понос, хочь золотуху…

– А «кончину» после уборочной праздновать будем? – уже соглашаясь, смеётся Кудин.

– Ну а як жа без этого!.. Вы токи хлиб убирить – буде вам и венок соломняный на шию, и праздник с гармонью… Но я на сей раз участвовать не стану – мени и прошлого досыть… Распоряжусь дивчатам, шоб всиго наготовили, вскочу на коныка та убигу подали, щоб не сыскали… Так што выручай, Кудин…

И Кудин выручал.

Зынченко такой обходительный только тогда, когда ему уговорить надо. А попал в упряжку, тут он уж никому спуску не даёт. По росе комбайнёры не спешат выезжать, пока штурвальные шприцуют тавотницы, бьются в карты. Тут обязательно Зынченко наскочит, давай разносить всех:

– Шо ж вы, сукины диты, до свинячего полдня тягните?! – кричит он охрипшим голосом.

– Так роса ж, Иваныч! Зажёвывать будет… – оправдываются комбайнёры.

– Роса… А завтра дощи пойдуть, что тоди?!.. Забулы, як батьки в ваши годы?..

 
Как я був таким, як батька,
Батька був таким, як я,
Мы поймали гарну дивку —
Разок батька, разок я… —
 

напевая похабные куплеты, смеётся Кудин.

– Ото ж, одна дурь в голови!.. – сплёвывает в сердцах Зынченко. – А ну, кончай «обезьяну водить» – заводь машины!

Все понуро бредут к комбайнам, и только один Кудин успевает подначить бригадира:

– У тебя, Дрык, вечно всё навыворот…

– Это ж чому?

– «Чому»… – хмыкает он. – Дождь идёт, а мы скирдуем, дождь пройдёт – домой…

* * *

Вечером Натаха пришла к Кудину радостная, нарядная – в новом платье и с алой ленточкой в волосах. Пришла не садами и огородами, как прежде, а, не таясь, прямо с улицы. Легко влетела в распахнутую калитку, не придерживая платья, закружилась перед Кудином.

– Ну, как тебе моя праздничная обновка?! – всё ещё продолжая кружить, воскликнула она.

– Трусы новые надела?

– Кудин, ну какой же ты всё-таки гад! Я перед тобой тут, а ты… – переводя дыхание, негодует Натаха.

– Ну, что успел разглядеть, то и… – оправдывается Кудин.

– У тебя глазищи только одно и видят… – подвигая Кудина, Натаха садится рядом с ним на лавочку. – У меня сегодня радость большая, Кудин, – шепчет ему на ухо.

– Коза окотилась? – опять в глазах Кудина усмешка.

– Кудин, я сегодня Танкиста выпроводила. Я свободна! – радостно объявляет Натаха.

– Ну, поздравляю… – без видимых эмоций отвечает тот.

– Кудин, ты что, не рад?! – восклицает Натаха.

– А мне какая с этого радость? – пожимает Кудин плечами. – Это, может, у тебя с ним какие заморочки были, а мне он и так не мешал.

Ошарашенная Натаха долго не может найти слов.

– Кудин… – наконец произносит она. – Ну, наделали в своё время глупостей… Давай теперь с нуля…

– Это, Натаха, у тебя с нуля. Светка – не Танкист. Выпроводит – уйду. Сам обижать не стану…

– Ты же её не любишь… – изумлённо шепчет Натаха.

– Я слово дал…

– Какое слово, Кудин?..

– Железное, Натаха.

– Кудин, я детей от тебя хочу… – плачет Натаха.

– Всего и делов-то?! – обнимая Натаху, смеётся Кудин. – Да здесь я готов помогать тебе день и ночь!

Они надолго уходят в ночной сад, измяв там травы, усталые и счастливые, возвращаются на свою лавочку. Положив голову Кудина себе на колени, Натаха долго перебирает его волосы.

– Вшей ищешь? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Кудин! Ну… – вскрикивает она. – У тебя так красиво волосы вьются…

У Натахи тоже вьющиеся волосы и она, по-видимому, ждёт от Кудина ответного комплимента.

 
А кудри вьются, кудри вьются,
Кудри вьются у б…
Да почему ж они не вьются
У порядочных людей?! —
 

усмехнувшись, пропел Кудин.

– Кудин!.. – уже возмущённо вскрикивает Натаха и, не церемонясь, сбрасывает с колен его голову. – Как ты умеешь всё опошлить… – приняв частушку на свой счёт, обижается она.

Потирая затылок, которым треснулся о лавку, Кудин садится, пытается обнять Натаху.

– Ты чего? Это ж известная истина… Из песни слов не выкинешь… – оправдывается он.

* * *

После уборочной Кудин первым делом едет в Станицу к Людке Зынченко. Приходит прямо домой. От отца Людка уже знает, что Кудину нужен больничный, но, чтоб попугать его, делает вид, что не понимает, зачем он пришёл.

– Ты чего, Кудин? – спрашивает она.

Нашла, кого пугать – Кудина!

– Бармалей дома? – неожиданно спрашивает Кудин.

– А что?.. – теряется Людка.

– Понятно, Бармалея нет… А у меня, Люд, такая проблема… Одна лишь ты и можешь помочь…

«Ага! Сейчас будет просить больничный, а я скажу, что ничего не знаю…» – торжествует Людка.

– Чем же я тебе помогу? – всё ещё вредничает она.

– Эх, если б кто знал, до чего ж я хохлушек люблю! – Кудин хватает за бока Людку, кружит по комнате, затем крепко прижимает к себе.

– Кудин! Ты совсем одурел?! Пусти! – озираясь, кричит та. – Сейчас Бармалей придёт…

– Бармалей с работы с пистолетом приходит? – всё ещё удерживая Людку, спрашивает Кудин.

– С пулемётом… Пусти, дурак! Выпишу я тебе больничный… – сдаётся Людка.

– Пулемёт – это серьёзно, – отпуская её, говорит Кудин. – От пистолета б я ещё увернулся, а вот пулемёт…

Наконец, поправив причёску, Людка достаёт бланк больничного листа и садится за стол.

– На сорок два дня нарисуй… – напоминает Кудин.

– Вы там с батьком моим совсем с ума посходили… Что я напишу на сорок два дня?..

– Напиши, что беременный от тебя, – подсказывает Кудин.

Быстрым непонятным почерком Людка заполняет больничный лист.

– Что ты тут накарякала? – пытаясь разгадать диагноз, спрашивает Кудин.

– А тебе не всё равно?..

– Вдруг какая дурная болезнь… Меня тёща со двора сгонит…

– Не показывай тёще…

– Как же. Тёще в первый черёд показывать надо.

– Ничего, Натаха тебя и с этой болезнью примет, – язвит Людка.

– Натаха – да… – соглашается Кудин. – Так что ты тут сочинила мне?

– Написала, что ты беременный от батькиного мерина, – шутит Людка.

– А-а, ну это пойдёт…

* * *

С горбачёвской «перестройкой» колхозы развалились, и хуторяне по обе стороны Деркула остались без работы. Единственное спасение – рынок на станции Ольховой. На «Мухе» – трёхвагонном составчике, везли сюда всё, на что ещё были богаты. Жека вязал сибирьковые мётлы, нужда научила его из краснотала плести корзины. Их он выстраивал в ряд по рангу – от больших к малым. Натаха везла молоко, я – мёд со своей пасеки… Рынок – это и место встречи, и распространение самых невероятных новостей, о коих не узнаешь в газетах, и какая-никакая копейка…

Павлу Николаичу торговать было нечем, но он всегда приезжал на рынок со своею гармонью. Развлекая народ, пел частушки своего сочинения на все беспокойные темы, начиная с куплетов «Про Ольховских зятьёв», в которых хорошо угадывался Кудин, и заканчивая большой политикой, где главными героями были «Мишка Меченный» и «Борька Куцый». Обязательно под заказ сыграет «Дуню».

 
Пусть сегодня больной и угрюмый, Дуня,
Ты меня приласкай, приголубь.
Положи свои белые груди, Дуня,
На мою раскудрявую грудь! —
 

лихо тряся своим чубом, орал он любимую песню.

Денег за свои концерты Павел Николаевич не требовал, но и без того ему накидывали мелочишки на столько, что он мог позволить купить на обратный путь не только винчишка, но и кой-какой закуси.

Неспешной походкой, вразвалочку, ни столько затем, чтоб купить что-то, как повидаться с земляками, шагает по рынку Кудин.

– Как там Танкист твой? – спрашиваю Натаху.

– Ой, Сань, ты от жизни совсем отстал! – громко, чтоб слышал Кудин, отвечает та. – Я после Танкиста уже троих сменила! А сейчас у меня в соседях поселился дяденька – военный. Не даёт прохода – замуж кличет!

– У военных пенсия ого-го! – подсказывает баба Маня с Верхних Кобелей. – Даже и не раздумывай, Натаха!

– Да ему, баб Мань, уже восемьдесят годов! – нарочито показывая своё сожаление, вздыхает Натаха. – Я нет-нет, да и призадумаюсь: то ли дяденька больно боек, то ли я настолько уж выгляжу.

– И что с того? – напирает баба Маня. – С лица воду не пить! Ты видала, какой у его виноградник – полгектара плетей! Он по тонне вина кажен год в лучшие рестораны продаёт. Не прогадаешь, Натаха!

– Это он щас продаёт, а женится на Натахе – будет ещё по тонне докупать! – смеётся Жека.

– Это, что ль, полкан Лёва?

– Ну а то кто ж… Лёва! Я уже не знаю, как от него и отбиться. «У меня, – говорю, – дядь Лёва, слабинка есть. Как Кудина увижу – отказать не могу». А он и на это согласен, лишь бы замуж за него шла.

– Вот же паразит! – скалится Жека. – Как жениться, так сам, а как работать, так пусть Кудин…

– Ой, Натаха, ты там гляди поосторожней. Человек он в годах, загонишь до смерти, – потешается рынок. – Пусть сначала хату с виноградником отпишет, потом уж подпускай.

– И сама, гляди, не просчитайся, – вступает в разговор Кудин. – Хрен их знает, этих армейских дядечек. На лёгкое понадеешься, а он до смерти защекочет.

– Ты гляди, щекатун выискался! – опять вступает в разговор баба Маня. – Не слухай его, Натаха! Ни одну ещё до смерти не защекотали!

– Да я ж не о себе, баб Мань. С меня известное дело, щекатун некудышний. А от таких, как Лёва, что хошь можно ждать…

– Кудин, и так торговля не идёт, так ещё ты явился покупцов своими страхами отваживать!

– Сейчас все сбегутся! – обещает Кудин.

– Бабоньки, вот у Жеки последнее достижение науки и техники – летающие аппараты в виде метлы, а к ним вместо ступы прилагаются корзины на любой размер, – указывая рукой на Жекин товар, рекламирует Кудин. – Покупайте! Всё для вас, прекрасные дамы!

От Жеки Кудин переходит к Натахе.

– Хлопцы! Где хлопцы?! – громко зазывает он. – У Натахи молоко высококалорийное! Укрепляет органы, возбуждает добрые намерения и фантазии! Пейте, хлопцы, молоко, чтоб на девок волокло!

– Девчата! Где девчата?! Покупайте, у атамана мёд особенный, противозачаточный!

– А инструкция к нему есть, как пользоваться? – смеётся Натаха.

– Инструкция здесь нехитрая, – говорит Кудин и объясняет, как пользоваться мёдом, чтоб не забеременеть.

– Ну и дурак же ты, Кудин! – в сердцах говорит Натаха. – У тебя, видать, Светка пользуется этим средством, коль десятый год не может забеременеть…

– Ну и дура ж ты, Натаха!.. – Кудин сплёвывает и уходит.

Вот и повидались, поговорили…

Настоящая торговля на Ольховском привокзальном рынке начинается лишь в последние минуты перед отправлением «Мухи». Самые выдержанные покупатели терпеливо ждут этого часа. Чтоб не везти назад нераспроданное, продавцы в такие минуты всегда уступают цену.

Машинист «Мухи» хорошо знает все эти тонкости, поэтому, прежде чем тронуться, даёт, как в театре, три предупредительных гудка. Первый, короткий, оповещает, что семафор уж открыт. Через время второй, подлиней. Собственно, после второго и начинается самая бойкая торговля. Третий, длинный, прерывистый, оповещает о начале движения. Лишь скрипнут стронувшиеся вагоны, народ закидывает в тамбур свои опустевшие корзины и лезет вовнутрь.