Ещё какое-то время, вспоминая самые страшные колядки-пожелания, кричим их Блажею:

Кол да могилу,
Ободранну кобылу!
В брюхо червей,
А на двор чертей!

Наконец Носач, прижимая палец к губам, даёт команду молчать, и мы тихонько уходим в соседний заброшенный двор, прячемся за плетнём. Не спеша возвращаться в дом, Блажей, похрустывая снегом, бродит по своему двору, проверяет запоры. Через время калитка отворяется. Высунув наружу голову, он осматривает опустевшую улицу.

– У-у, козаки проклятущи… – ворчит он и, закрыв на засовы калитку, уходит в дом.

Мы, дождавшись, когда в окнах его погаснет свет, тихонько возвращаемся. Подсунув под ворота длинные, взятые из «костра» жерди, поднатужившись, снимаем их с петель.

– Понесём в Нижний хутор, поставим бабке Махоре, – командует Носач.

Лишь к утру, справив всё задуманное, идём к Жеке. Там, в тёплой кухнянке, при свете керосиновой лампы, раскладываем всю свою добычу и, разделив поровну, только сейчас расходимся по домам.

На Старый Новый год, тем же составом и тем же маршрутом ходим посевать. Здесь нам хватает одной лишь колядки, которую напела Натахина мамка – тётка Васятка. Эту колядку мы разбивали по ролям, и выходило очень убедительно.

Ходил Илья на Василия
Обронился, обмочился,
Еле в поле волочился! —

начинали всегда Натаха с Людкой, в Нижнем хуторе к ним присоединялся Носач.

А в том поле плужок ходит,
За тем плужком Божья Матерь
Обедать носит, —

вступали Кудин с Кубанцо́м, и уже вместе с Натахой, Людкой и Носачом продолжали:

Уроди, Господи, жито-пшеницу
И всякую пашаницу!

Вот тут приходит черёд и за мной с Жекой и Бармалеем:

А мы сеем-посеваем,
С Новым годом поздравляем! —

орём мы во всю глотку и разбрасываем по углам горсти пшеницы.

Но вот уже пройдены почти все дворы, уже спели с Павлом Николаевичем «Дуню» – пора возвращаться и делить заработанный куш, но тут Носач сообщает нам новость:

– А Блажей-то новые ворота поставил, – как бы между прочим, говорит он.

Вино, которым во всех дворах щедро нас угощали, веселит душу, и мы, свернув с дороги, вновь идём к Блажею.

– Хозяев беспокоить не будем, – говорит Носач. – Пущай отдыхают…

С этим не согласен один Кудин, ему хочется побузить.

– Нечестно, может, Блажей ждёт, чтоб ему посеяли, а мы…

– Ага, заждался тебя, бедолажный. Уже и патроны с лизунцом приготовил, – соглашаясь с Носачом, возражаем мы Кудину. – Только время потеряем…

Кудин недовольно сопит, но подчиняется общей воле.

Заготовленными жердями пробуем приподнять новые ворота, но, как мы ни налегаем, те не поддаются. Подсаживаем Кубанца́, тот перелазит во двор и отворяет ворота изнутри. Осматриваем. Петли так закованы, что ворота с них уж не снять.

– В такую даль телепали – и без добычи… – ворчит недовольный Кудин. – Ну-ка, глянем, что там у него в сарае…

Налыгав за рога корову, Кудин выводит её со двора.

– Махоре… – шепчет Носач.

– Хватит вашей Махоре ворот, – возражаю я. – Корову ведём к себе в хутор, бабке Аксютке подарим…

Отойдя на приличное расстояние от Блажея, мы уже не таимся, и Кудин с Жекой во всё горло орут частушки:

А мы по хутору пройдём
Шухеру наделаем,
Кому корову уведём,
Кому ребёнка сделаем!

А на следующий день баба Аксютка в своих рваных калошах сама пришлёпала в сельский совет.

– Ко мне в сарай чьяся корова приблудилась, а мне её кормить нечем… – жаловалась она.

* * *

Зимой, когда столбик термометра опускался ниже 30 градусов, местный радиоузел делал долгожданное для нас объявление: «В связи с низкой температурой занятия в школе отменяются». И тогда мы с Кудином хватали свои коньки и бежали к Деркулу на Малашкину яму. Здесь река была широкой, и чистый с прозеленью лёд прочный. Жека с Кубанцо́м уже были на месте, размеряли хоккейное поле. Кубане́ц, сделав топориком отметку на льду, ступнями ног отмерял будущие ворота.

– Давай я отмерю, – говорит Жека.

Взглянув на Жекины ноги, Кубане́ц усмехается:

– Ты если своими кочергами отмеришь – ворота ширше Деркула будут.

В течение получаса с обоих сторон собирались команды человек по пятнадцать, а то и по двадцать в каждой. В прибрежных зарослях вырубали клюшки. Особенно ценились клюшки из черноклёна, неплохие были из ясеня, хотя и тяжеловаты. Шайбу делали из мятой консервной банки. Отсед

Скоро подтягивались и болельщики – девчата и младшая детвора как с нашей, так и с другой стороны. Даже Павел Николаевич, шмурыгая по льду своими огромными валенками, приходил поболеть. Чтоб в азарте сражения никого не пришибить, болельщиков со льда провожали, и они располагались на оставленных весенним половодьем тополиных бревнах либо на свисающем к реке толстом стволе вербы.

Обычно играли в два тайма без смен. Первый тайм длился часа три-четыре, после чего перед сменой ворот делали небольшой перерыв на водопой. Ниже Малашкиной ямы, под самым яром, на быстром течении была небольшая промоина с дымившейся на морозе водой. К ней взмокшие от пота и сползались с обеих сторон. От ледяной воды немели губы и горло, но это всё равно было лучше, чем просто жевать снег.

– Жека, ты, как бык, глыкаешь – другим не останется, – говорил я с серьёзным видом.

– Ничего… – отдуваясь, отвечал тот и добавлял ободряюще: – Сверху ещё прибудет, всем хватит…

Второй тайм длился до самых сумерек, когда уже трудно было различить на льду шайбу.

У нас на воротах стоял Бармалей. Вратарь из него был не бог весть какой, но он так лихо сучил перед собой своей огромной клюшкой, что близко подступиться к нему решался не каждый. Носач защищал противоположные ворота и, хотя он так же был неповоротлив и неуклюж, своим широким, облачённым в полушубок телом он закрывал большую часть ворот, по этой причине и его пробить было непросто.

Вратарских масок в те времена не было, поэтому к концу матча у Носача на лбу вырастали порядочные шишки.

– Ты, Саня, специально мне в лоб целишь, – потирая рукавицей лиловую гулю, с искренней обидой говорил он.

– Нет, не специально, – оправдывался я. – Я всегда по воротам целю, но там каждый раз твоя харя!.. Я ж не виноват, что у тебя морда шире ворот!

Тактика игры у обеих команд была одна: все в защите, и все в нападении, поэтому сутолока вокруг шайбы была плотной. Из наших лучшим был, пожалуй, Кудин – быстрый и вёрткий. Он лихо уходил от столкновений, ловко перепрыгивал через подставленные противником клюшки, поэтому уверенно достигал своей цели.

– Ку-дин, Ку-дин!.. – без устали кричала Натаха.

– Шай-бу, шай-бу!..

– Есть плюха! – ликуют болельщики.

Жека своей манерой напоминал известного в те годы Фила Экспозито. Он, не утруждая себя манёврами, словно таран, прошибал толпу. Ему даже клюшками под ноги ширять опасались – сломает клюшку. Встречаться у него на пути никому не хотелось, и только я, извечный его соперник, бросался наперерез. На полном ходу мы так звонко бились с ним лбами, что искры вышибало из глаз. Потом оба мотали головами и ослеплённо шарили по льду руками в поисках шапок.

– Хорошо хоть мозгов нет, – комментировал с брёвнышка Павел Николаевич. – А то б хана обоим…

Он хоть и болел за своих, но умел искренне радоваться каждой заброшенной шайбе, неважно, в какие ворота она влетела.

– Гол! – восторженно кричал Павел Николаевич. – Го-о-о-л!

– Ты чего орёшь? – злился на него Жека. – Это нам забили…

– Зато как ловко-то всадили! – смеялся Павел Николаевич.

– Ку-дин, Ку-дин!

– Же-ка, Же-ка!

– Са-ня!.. – с обеих сторон скандируют «трибуны».

– Кубане́ц, Кубане́ц!.. Эх, Кубане́ц-Кубане́ц… Слабак в коленках…

В какой-то момент со звонким треском ухал оседающий лёд, так, что вода выплёскивалась из промоины. Звук, похожий на ломку сухих деревьев, катился далеко по реке и стихал лишь за поворотом, под самой горой.

Судил матчи однорукий Вовка Дьяков, – по-уличному – Дикий. Когда мы с Кудином были в пятом классе, нам посчастливилось найти под соломенной стрехой сарая гранату. Мы уж принялись её курочить, но, на ту беду, нас за этим делом застукал Дикий. Был он на пять лет старше нас, поэтому легко накостылял нам подзатыльников и гранату конфисковал. Дикому удалось выкрутить из неё запал, но даже его хватило, чтоб оторвать ему кисть руки и вышибить глаз.

Дикий всегда судил честно, хоть и был с нашей стороны, но проигравшая сторона свою неудачу всё равно сваливала на него.

К нарушениям с обеих сторон Дикий был либерально-терпим, пока это не переходило дозволенную грань, но, если кому-то вздумывалось бузить – не церемонился. Своей могучей рукой брал буяна за шиворот и, выкатив на край поля, швырял к зрителям, при этом говорил без всякой злобы, даже ласково:

– Охолонь тут маленько…

Счёт матчей обычно имел трёхзначные цифры: 105 на 103 или 119 на 117 в нашу или в противную сторону. Это как кому повезёт. Расходились уже в полных сумерках.

– Завтра матч-реванш! – грозила проигравшая сторона.

– Приходите – ещё накидаем, – обещали победители.

Но фортуна – дама переменчивая, и на другой день уже вчерашние победители грозились реваншем.

* * *

Хуторская детвора начинала работать с начальной школы. Дружной гурьбой ходили мы на ток разгружать машины с зерном. Самосвалы в ту пору были редкостью, в основном бортовые ГАЗ-51. Подъедет водитель к бурту с зерном, откроет задний борт и скомандует:

– Саранча, налетай!

И мы в один миг саранчой взлетаем наверх и деревянными лопатами в считанные минуты освобождаем кузов. Платили за эту работу сущие копейки, но это были уже свои копейки, которыми можно гордиться. Помнится, купил с этих денег своей бабушке белый платочек, и она, расстелив его на коленях, долго разглаживала своей большой шершавой рукой. И я не понимал тогда, почему она плачет.

А уже в старших классах, на летних каникулах, нам дозволялось идти штурвальными на комбайны. В ту пору – это элита среди шпаны! Комбайнёры придирчиво, как на аукционе, рассматривали нас и брали себе в помощники не каждого. А мы, прошедшие конкурс, были невероятно горды своим положением и лезли из кожи, чтоб оправдать оказанное доверие и угодить своим благодетелям-комбайнёрам. Натаха и Людка тоже работали – развозили обед по тракторным бригадам.

С хутором Нижним, несмотря на то что административно это была Украина, у нас была и общая школа, и общая работа (Жека и Кубане́ц работали с нами, так как до Верхнего хутора, там, где находилась их бригада, было значительно дальше, чем до нас). И улица, где мы собирались вечерами, тоже была общая. И откуда только силы брались! День на комбайнах, ночь, чуть не до зари, с девчатами на улице!

Мне повезло, меня взял в штурвальные дядька Мишка, наш сосед, один из лучших комбайнёров района. Мой заработок – от его заработка. Дядька Мишка никогда не бранится, может лишь незло пошучивать.

Утром, до того как поднимется солнце и подсушит росу, мы, не успев ещё до конца проснуться, набивали «шприцы» солидолом и накачивали им до сотни тавотниц. Солнце выше, выше, звонче голоса жаворонков, ветерок прогоняет росу.

– Пора! – командует бригадир Зынченко.

На краю полевого стана, на взгорке, голубеют поляны полынка. Сорвав махровые его стебли, насухо вытираем измазанные солидолом руки и заводим моторы.

Ближе к обеду кабины комбайнов разогреваются и напоминают раскалённые духовки. Когда идём под ветер, – пыльное облако накрывает комбайн. Мелкие, перемолоченные остья соломы и половы выедают глаза, впиваются в ноздри и губы. Вместе с тем недосып давал о себе знать, и мы начинаем клевать носами. Жалеючи нас, комбайнёры дают команду:

– Так, штурманá, мы тут пока без вас по кругу пройдём, а вы дуйте в посадку, «придавите на массу».

Едва войдя в тень деревьев, падаем в траву и тут же засыпаем. Кажется, только закрыли глаза, а уже новый крик над нами:

– Штурмана-а-а! Хватит муравейники топтать. Вылезай!

Продирая глаза, бредём к комбайнам, лезем по лесенкам вверх.

– Что, уже по кругу прошли?..

– Уже по десять прошли, пока вы мух кормили! – смеются комбайнёры.

Солнце уже не столь злое, но пыль ещё гуще, чем была до обеда.

Вот на моём комбайне задымил вариатор, забуксовали ремни. Всё, стал среди поля. Дядька Мишка, почёсывая затылок, подходит к комбайну. Осмотрев механизмы, плюёт на посиневший подшипник.

– Чегой-то он?.. – спрашиваю я.

– «Чегой-то»… – усмехаясь, передразнивает дядька Мишка. – От обильной смазки… Мазал?

– Вроде мазал… – неуверенно говорю я.

– Да-а, вижу, как ты мазал… Поднять подняли, а разбудить забыли… Ну, коль мазал, давай снимай.

Отпускаю натяжные ремни, откручиваю вариатор. Вот только сил маловато снять и установить новый. У дядьки Мишки надорвана спина, поэтому все тяжести приходится поднимать самому. Хорошо хоть Кудин с Жекой пришли помочь.

– Железяку на пупяку раз-два – взяли! – командует дядька Мишка.

Ставим на место новый вариатор. Сопим, молча натягиваем ремни.

– Везёт тебе с дядькой Мишкой, – шепчет Кудин. – Мой Григорьевич за такой косяк позавчора по мне молотком запустил…

– Попал?..

– Если б попал, я бы сейчас тебе не пособлял… Мимо просвистел. Потом еле нашли в стерне…

А вечером, едва смыв с себя мазут, мы бежали на улицу. Собиралась «улица» у двора Людки Зынченко. Там вот уже много лет как ветром свалило огромный тополь. На нём и рассаживались парами. Играли в «Садовника». Каждый выбирал для себя имя цветка. Натаха была ромашкой, Людка – незабудкой, Бармалей – тюльпаном… Были у нас и семицветик, и роза, и сирень, и жасмин… Только мы с Кудином выбрали себе самые отвратительные растения. Я был чертополохом, Кудин – репяхом, но это нисколько не мешало нам.

– Я садовником родился, не на шутку рассердился, – поочерёдно тыча пальцем в сидящих, декламирует свою считалку Кубане́ц.

– Буду резать, буду бить, с кем останешься дружить? – Палец Кубанца́ останавливается на Натахе.

– Ромашка!

– Ой!

– Что с тобой?

– Влюблена.

– В кого?

– В чертополоха!

Я понимаю, Натаха специально выбирает меня, чтобы позлить Кудина. Кудин же в свою очередь, чтоб позлить Натаху и Бармалея, всегда выбирает Людку-незабудку.

Натаха сидит рядом со мной. От её распущенных волос действительно исходит запах ромашки и чабреца. Я на расстоянии чувствую теплоту её тела. Затаив дыхание, касаюсь плечом её плеча. Собравшись с духом, осторожно, чтоб никто не заметил, кладу свою руку на её тёплую спину, легонько сжимаю пальцы. Натаха не убирает моей руки, напротив, как мне казалось, плотней прижимается ко мне. У меня останавливается дыхание. Но вдруг, совершенно неожиданно для меня, говорит так, чтобы слышали все, и в первую очередь Кудин:

– Ой, Сань, не бери меня за здесь, не делай мне приятно!

Как ошпаренный, я отдёргиваю руку и даже отклоняюсь от Натахи.

«Вот же зараза! – в сердцах думаю я о ней. – Я и дотронуться не успел до «за здесь», а она уже объявила всем…»

Хорошо ночь и никто не видит, как у меня от стыда покраснели уши. Кудин же от стыда никогда не краснеет. На время, отпустив Людку, он с другой стороны придвигается к Натахе, сгребая её в объятия, крепко прижимает к себе.