– Потрясающий режим. Несколько минут, пока солнце не село. Лучшие кадры в моей жизни.

– Снимай, – сказал я и снова посмотрел на Андрея.

Его губы не шевелились, но я отчетливо слышал его голос:

– Бесполезно. Изображения не будет. Юрпет не хочет. Если вы сейчас же не уйдете, будете наказаны. Уходите.

– Будем ждать на тропе, – сказал я. – Без тебя не уйдем.

Андрей чуть заметно склонил голову.

По крутой тропе вдоль водопада мы спустились к озеру. Андрей подошел к вытащенной на берег лодке, легко столкнул её на воду.

– Со мной или будете ждать свой катер?

– С тобой, конечно.

Мы с трудом разместились в лодке, Андрей сел на весла.

– Как вы меня разыскали? – спросил он, сильным гребком разворачивая лодку к далекому противоположному берегу.

– Честно говоря, сами не знаем.

– Дубовой расстарался, – зачем-то ввернул Гриша.

– Кто такой Дубовой?

– Долго рассказывать, – сказал я. – Но придется. Куда плывем?

– Ко мне.

– Это хорошо. Нам надо о многом поговорить.

– Вам?

– Тебе тоже. Мы уже второй месяц идем по твоему следу.

– Зачем?

– Чтобы найти тебя.

Лодка все дальше и дальше отплывала от берега.

– Ты что, собираешься переплыть озеро?

– Я живу на той стороне. Разве ваш Дубовой не сказал вам об этом?

– Он сказал, что ты будешь наверху, у костра. А если ветер? В этой скорупке мы в два счета к рыбам сыграем.

– Не будет ветра.

– Уверен?

– Юрпет зажигает огонь только в безветренную погоду. Пламя должно быть спокойным.

– Юрпет – это шаман?

– Юрпет – гуру.

– Ты решил стать шаманом?

– Я еще ничего не могу решать. Я пока ищу свой путь.

– Как ты узнаешь, что он твой?

– Просто узнаю.

– Вениамин сжег свои картины.

– У него свой путь.

– Оставил только портрет Лены.

Андрей спокойно греб, в лице и глазах я не заметил ни малейшего интереса.

С середины озера открылась великолепная панорама прибрежных гор. Золотисто-красный закат придавал окружающему пейзажу вид нарочитой красивости и тревоги. Гриша не выдержал и поднял камеру. Я поднес палец к губам, показывая, чтобы он включил микрофон.

Не дождавшись ни вопроса, ни ответа, я спросил:

– Лена с тобой?

– Нет. Она живет у моих хороших знакомых.

– Нам рассказали, что она была очень больна.

– Сейчас ей лучше. Если вы её увидите, скажите, что я скоро приеду.

– Говорят, ты её спас.

– Её не надо было спасать, ее надо было только помочь.

– Считаешь, можно помочь человеку, который не хочет жить?

– Я тоже не хотел жить.

– И тебе помогла Ольга.

– Это она вас послала?

– Она.

– Зачем?

– Мне кажется, теперь надо помогать ей.

Наша маленькая лодка была уже почти не видна в густой тени приближавшегося берега. Закат быстро гас, наступала ночь.

Мы с Андреем сидели у дощатого, грубо сколоченного стола, не покрытого даже клеенкой. Между нами тускло светила керосиновая лампа, перед каждым стоял стакан с давно остывшим чаем. Гриша спал на узком, покрытом старой кошмой топчане. Была глубокая ночь.

– Когда мы уезжали, я подошел к отцу Иоанну и спросил, что тебе передать, когда мы тебя найдем.

Андрей молча смотрел на меня.

– Тебе не интересно?

– Он сказал – «не надо меня искать».

– Он еще сказал, что когда ты найдешь самого себя, ты будешь искать Бога.

– Он сказал, что я вернусь?

– А ты вернешься?

– Не знаю.

– Из-за неё?

– Нет.

– Ты её любишь?

– Просто хочу ей помочь. Ей стало страшно жить. Она не умеет забывать.

– Сможешь?

– Что?

– Помочь ей.

– Я помню её девочкой, школьницей. Доверчивой, ласковой. И изо всех сил скрывающей свою доверчивость. Такие, как она, плохо держат удар, потому что ни в чем и ни перед кем не виноваты.

– Тебе не кажется, что Бог иногда бывает несправедлив?

– Раньше казалось.

– А сейчас?

– Нельзя свои проблемы перекладывать на Бога. Надо решать их самому.

– Почему она пошла с тобой?

– Наверное, потому, что я так же одинок, как она.

– Одиноких много. Она пошла с тобой.

– Возможно, это ошибка. Но теперь уже ничего не поделаешь. Пойдем вместе.

– Куда?

Андрей промолчал.

– Не получится, как с Ольгой? Или как с девочкой из Журавлевки? Она собралась в монастырь.

– Таня?

– Таня. Только не говори, что это её путь.

– Не говорю.

– Тебе не кажется, что если ты сам не знаешь, куда идешь, не надо звать за собой других?

– Я никого не зову.

– Ольга не пошла за тобой, и ты её бросил.

– Я не бросал. Просто мы пошли разными путями.

– Она тебя до сих пор любит.

– Я тоже её любил.

– Хочет, чтобы ты вернулся к ней.

– Она ошибается.

– В чем?

– Во многом.

– Хотя бы из чувства благодарности ты мог бы её пожалеть.

– Ей не нужна жалость. У неё свой путь.

– А если твой путь снова приведет к ней?

– Ищущий не должен идти по кругу.

– Что ты ищешь? Что?

В это время за стеной зимовья из глубины тайги донесся протяжный гортанный крик, перешедший в невнятный клекот и тонкое птичье посвистывание.

Андрей вздрогнул и встал.

– Что это? – испуганно спросил проснувшийся Гриша.

– Весть, – сказал Андрей, глядя в отпотевшее от ночного тумана окошко. – Плохая весть. Кажется, вы принесли с собой беду.

– Ничего мы не принесли, – раздраженно сказал я. – Ничего, кроме просьбы женщины, которая тебя любит. Если кто-то считает это плохой вестью, это его личное мнение. Несправедливое, между прочим.

Дверь зимовья распахнулась – на пороге стоял невысокий, совершенно седой алтаец в красной адидасовской куртке и высоких резиновых сапогах. Почему-то я сразу узнал в нем шамана, хотя сейчас он ничем не напоминал человека, плясавшего вокруг костра.

– Нужно ехать, – сказал он Андрею.

– Успею? – спросил Андрей.

– Почему не успеешь? Пойдешь по следу Синего волка. Быстро пойдешь.

– У вас что, бывают синие волки? – спросил не совсем проснувшийся Гриша.

Андрей, не отвечая, быстро собирался. Накинул куртку, натянул сапоги, вскинул на плечо, словно заранее приготовленную, сумку, висевшую на стене. В дверях остановился, посмотрел на меня, хотел что-то сказать.

– Иди, – сказал шаман. – Я сам скажу.

Андрей растворился в темноте.

Шаман сел на топчан рядом с Гришей и низко опустил голову.

– Что случилось? – спросил я после долгой гнетущей паузы.

– Все, что случается, должно случиться или не должно, – не поднимая головы, сказал шаман.

– Извините, не понимаю.

Раздражение от действительного непонимания всего происходящего стремительно нарастало во мне.

– Когда ты странствуешь во тьме, бесполезно нести светильник, чей свет нельзя увидеть. Ибо тогда каждый твой шаг будет промедлением перед неведомым, и любой крошечный камень на Пути заставит тебя споткнуться или отступить.

Старик говорил ровно и неторопливо. Несмотря на почти идеальную литературную правильность его речи и полное отсутствие акцента, мне почему-то показалась в его словах странная гортанная распевность, какая-то чуждая ритмичность, делавшая сказанное похожим на молитву или заклинание.

– Вы ему что-то сообщили, и он сказал, что мы принесли беду. Не знаю, с чего вы это взяли? Мы только принесли ему весть от человека, который давно и очень сильно его любит. Разве это может быть бедой? Вы кажетесь образованным человеком…

– Окончил Иркутский университет, аспирантуру в Томске. Кандидат филологических наук. Руковожу кафедрой этнографии…

– Значит, все эти пляски – чистая этнография?

– Для вас – да. Для него – Путь духовного прозрения.

– А для вас?

– Я – зоорин. Я нашел свой Путь.

– Если не секрет, в чем он заключается?

– Сделай светильник, зажженный от огня природы, ярким и чистым, чтобы путь, который ты прошел, был виден и отмечен…

– Кем? – некстати спросил Гриша.

– А предстоящий путь не таил страха, чтобы другие, кто придет за тобой, могли шагать с уверенностью, ведомые светом, который ты оставил.

– Все говорят про какой-то Путь. Андрей тоже запал – Путь, Путь… Не проще ли сказать – Жизнь. А то, что она у каждого своя и, к сожалению, не у каждого чиста и прозрачна – затертая до дыр истина. На этом никакое учение не построишь. Я не понимаю, почему ваш Путь или кого-то другого, должен стать моим Путем? Или Андрея? Или его? – я ткнул пальцем в взъерошенного Гришу.

– У Андрея – не мой Путь. А твой Путь – не Путь Андрея. Скоро ты поймешь это.

– Я, по-моему, давно это понял…

– А что все-таки случилось? Какая беда? – спросил Гриша.

– Любовь должна отдавать, а не брать, – резко подняв голову, сказал старик и показал вытянутой рукой на раскрытую дверь. – Она хочет все иметь одна. Это очень плохо. Нельзя в этом помогать. Обязательно будет беда.

– Будет или есть? – все еще не в силах справиться с раздражением, спросил я.

– Есть. И будет, – сказал старик и поднялся. – Вы ему уже помешали. Если помешаете еще, он может вернуться. Если вернется – темнота закроет глаза и уши, как было раньше, когда он не хотел жить.

Он шагнул за порог, и через несколько секунд из темноты тайги до нас донесся протяжный стонущий крик, похожий и на крик ночной птицы, и какого-то неведомого зверя. Кто-то издалека откликнулся похожим криком. Потом все стихло.

– Фигня какая-то, – неожиданно сказал Гриша.

– Не возражаю, – согласился я.

– Я не о том. Как ты думаешь, бывают синие волки?

– Если их покрасят.

– Не хотел тебе говорить…

– Что еще?

– Помнишь, Андрей сказал…

– Что он сказал?

– Что изображения не будет.

– Ну?

– Отмотал проверить.

– Не тяни резину!

– Вспышки какие-то, пятна, блики. Звук, правда, нормальный. В общем – лучшим кадрам шандец.

– Лучшие кадры у нас с тобой еще впереди. А ситуацию обыграем. Пустим на экран твои вспышки с реальным звуком и расскажем все, как было. Сожрут за милую душу. Мистику у нас обожают.

– Ты заговорил, как наша шефиня. Мне это не нравится.

– Мне тоже многое не нравится. Особенно, как мы отсюда выбираться будем. Идти вокруг озера – не меньше недели. Если не больше.

– Дубовой нам такого кайфа не отломит. Могу поспорить – утром возникнет из небытия.

– Если его синие волки не сожрут. Давай спать.

Я потушил лампу.

Утром озеро и окрестную тайгу окутал густейший туман. Мы с Гришей уныло расположились на большом камне у самой кромки воды. Мягкая, какая-то ватная тишина царила вокруг – ни щебета птиц, ни плеска воды.

– Ни пространства, ни времени, – сказал Гриша, посмотрев на часы. – Стоят.

– Мои тоже, – не открывая глаз, сказал я.

– Я думаю – примерно половина девятого.

– Или двенадцатого.

– Ты становишься пессимистом.

– Просто я начинаю думать, что старик прав.

– Насчет чего?

– Как он там вещал? «Если не можешь понять другого, мельчайшее препятствие становится непреодолимым». Не могу понять – за чем он гонится, куда бежит? Что ему вообще надо?

– «Что ищет он в стране далекой, что кинул он в краю родном?»

– Что кинул – ежу понятно. Что ищет? Разве можно найти то, чего не знаешь?

– Теперь узнаю Дубового. Он признает только ясно поставленные цели.

– Ты меня достал своими сравнениями.

– Я не прав?

– От того, что ты прав, на душе еще гаже. Значит, так… – Я спрыгнул с камня. – Распаковывай камеру – запишем обращение к зрителю, который до сих пор не понимает, что мы от него хотим.

– А ты сам понимаешь?

– Ставь камеру – буду делиться своими сомнениями.

И вот я стою спиной к невидимому озеру, на фоне плотной неподвижной стены тумана с микрофоном в руках.

– Если бы надо было придумать символ бесконечности – он перед нами. Туман. Ни звуков, ни пространства, ни времени. Мы только представляем себе: там – озеро, там – тайга, там – горы. Время – примерно половина десятого. Или двенадцатого. Или – час. Время не может быть примерным. Если примерное, значит, его совсем нет. Озеро, возможно, не там, а там. А в том направлении – отвесные скалы. Попробуйте, докажите, что это не так, если вокруг беспросветный туман, и я представления не имею об окружающем пространстве. Скажете – это даже не тема для разговора: подует ветер, рассеется туман, все станет на свои места. Время можно будет узнать по солнцу, направление по звездам, днем – светло, ночью – темно, зимой – холодно. Остается только один ма-а-аленький вопрос: а зачем все это? Зачем ориентируемся в пространстве, зачем подсчитываем время, зачем куда-то стремимся, чего-то добиваемся? Зачем вообще живем? Рано или поздно иллюзии наши начинают рушиться, пространство сужается на длину собственного дыхания, глаза слепнут, время стремительно убыстряет свой бег, перед тем, как окончательно остановиться. И мы, наконец, расстаемся с этим миром, так и не поняв, зачем он, зачем мы? Так стоит ли куда-то бежать, что-то отыскивать, переживать, отыскивать какие-то пути, разочаровываться, страдать, корчиться от боли? Не лучше ли так и остаться в этом тумане и, не делая ни шагу, создавать в воображении свой мир – тот, который тебе по душе? Уверяю вас, он будет намного лучше того, который вы увидите, когда туман рассеется.

– Все! Записал?

Гриша отрицательно покачал головой.

– Издеваешься?

– Аккумулятор сел.

– Почему сразу не сказал?

– Было интересно, что ты скажешь.

– Ну и как?

– Я обычно не слушаю, когда снимаю. А тут пришлось. Тебе правду?

– Естественно.

– Ты завидуешь.

– Завидую? Кому?

– Андрею.

– Интересно. И глупо.

– Не знаю. Мне так показалось. Слышишь?

– Что?

– Ветер…

Туман стремительно расползался, таял, поднимался кверху редеющим маревом, втягивался в распадки. Под солнечными лучами на глазах оживала тайга – наполнялась красками, птичьим щебетом, шорохом опадающей с прибрежных кустов влаги. Все дальше и дальше раздвигалось видимое пространство озера, и скоро стал виден вынырнувший из остатков тумана катер, направляющийся прямо к нам. На носу его была видна одинокая женская фигура.

– Снимать? – спросил Гриша.

– У тебя же аккумулятор сел.

– Запасной еще где-то завалялся.

– Снимай. А насчет творческой дисциплины разговор будет особый. Больше меня на такой монолог не хватит.

– Он тебе нужен? – спросил Гриша и, не дожидаясь ответа, прильнул к камере. В окуляре уже отчетливо была видна Ольга, нетерпеливо вглядывающаяся в наши фигуры.

Она открыла дверь зимовья и, не входя, с порога внимательно оглядела аскетичное содержимое бывшего жилья Андрея.

– Когда он ушел?

– Ночью.

– Почему?

– Пришел человек и сказал, что что-то где-то случилось.

– Он вернется?

– Не думаю.

– Почему не пошли с ним?

– Не хотелось, чтобы наши отношения навсегда прекратились.

– Он не хотел с вами общаться?

– Общался нормально. Потом сказал, что из-за нас где-то случилась беда.

– У него что, есть мобильник? – вмешался стоявший в стороне Дубовой.

– Из современных приборов только керосиновая лампа, – не поворачиваясь к нему, сказал я.

– Как он тогда узнал?

– Про что?

– Что беда.

– Какая беда?

– Я бы не называла это бедой. Случилось то, что должно было случиться.

– А что должно было случиться?

– Если сообщить ему не могли, значит, не в этом дело, – сказал Дубовой.

– Не оправдывайтесь, – зло отрезала Ольга.

– Я с себя вины не снимаю, но, уверяю вас, дело не в этом.

– Какое дело?! – не выдержал я.

– Лично я хотел как лучше, – буркнул Дубовой.

Ольга захлопнула дверь зимовья и пошла по тропе к озеру. По дороге рассказывала:

– Этот высококлассный специалист разыскал Елагину и вместо того, чтобы спокойно наблюдать и дожидаться вашего возвращения, решил проявить инициативу.

– В подобных случаях лучше сразу расставить все точки.

– Ничего не надо было расставлять! Только наблюдать и ждать.

Я остановился:

– О чем вы с ней говорили?

– Её интересовало только одно – зачем нам нужен Андрей Журавлев?

– Я бы не рискнул ответить на этот вопрос.

– Почему? – Ольга тоже остановилась.

– Если я все правильно понимаю, он для неё единственная точка опоры в этой жизни.

– Ерунда, – хмыкнула Ольга.

– Хорошо, тогда я повторю её вопрос – зачем он нам нужен?

– Я объяснил, что мы снимаем передачу…

– Передача имела смысл, когда мы его искали, шли по следу. Нашли. Что дальше?

– Он должен вернуться.

– Куда?

– Вопрос не ко мне.

– Я неясно поставила задачу? – В голосе Ольги зазвенел металл.

– Вполне. Ты хочешь, чтобы он навсегда остался рядом с тобой. Вы ей об этом сказали?

– В общем… дал понять.

– И объяснили, что она в этот вариант не вписывается?

– Объяснил, что мы со своей стороны готовы оказать ей любую возможную помощь.

– Какую? Разлучить её с Андреем?

– Он сам ушел от неё, – не дала ответить Дубовому Ольга.

– Ушел, чтобы вернуться.

– Он что, сказал об этом?

– Да, – замешкавшись на секунду, подтвердил я.

– Значит, теперь ему некуда возвращаться, – спокойно сказала Ольга. – Она исчезла.

– После вашего разговора? – повернулся я к Дубовому.

– После.

– Какая разница – до или после. Мне кажется, ты вообще придаешь ей не то значение. Согласна – он её пожалел, помог. И все! Больше ничего не было. Не накручивай никакого другого смысла. Ты ведь её даже не видел. Виктор Петрович расскажет, во что она превратилась.

Мы вышли на берег и стояли перед трапом, спущенным с катера прямо в воду.

– В данном конкретном случае никаких злоупотреблений с её стороны не отмечалось. Кроме единственного. Категорически не желала говорить о себе. В смысле ближайшего и отдаленного будущего.

– Что вы ей предлагали?

– Консультацию у лучших врачей, деньги на дорогу…

– Дорогу куда?

– Не знаю… Куда захочет.

– А почему она должна куда-то ехать? – неожиданно спросил Гриша, уже поднявшийся на борт катера.

– Не потащим же мы её с собой, – сказала Ольга.

– Как знать, – не согласился я. – Возможно, это единственный способ вернуть Андрея.

Мы поднялись на борт катера, и он стал медленно отходить от берега.

– Думаешь, он узнал про неё? – спросила Ольга.

– Уверен.

– Как он её найдет? Она исчезла. Мало ли что придет ей в голову.

– Если мы найдем её, найдем и Андрея. Он пошел за ней.

– Зачем? Зачем нужна ему пьяная опустившаяся баба? Согласна, когда-то она была очень даже ничего. Только от этого «ничего» ничего не осталось. Так? – повернулась она к Дубовому.

Тот молча пожал плечами.

– Ну и где мы будем её искать? – спросила Ольга.

– Не берите в голову, – сказал Дубовой. – У меня здесь хорошие связи. Отыщем.

– Она писала хорошие стихи, – как всегда, неожиданно сказал Гриша.

Мы с удивлением повернулись к нему.

– Ты откуда знаешь? – спросил я.

– Мы с ней учились в одной школе.

Я, Гриша и Дубовой шли через городскую свалку. Дождь вперемешку со снегом скрадывал окрестное пространство, затянутое дымом тлеющего мусора и костров, разбросанных по окраинам огромного оврага. Подъезжали самосвалы, мусорки, разгружались, уезжали. Надсадно взревывая, бульдозеры расталкивали, трамбовали отходы человеческой жизнедеятельности. В дыму копошились десятки человеческих фигур. Огромная стая ворон неожиданно с криками поднялась в воздух, закружилась над нашими головами. В общем, с уверенностью можно было говорить о впечатлении от одного из кругов ада. И как связующая нить с предыдущим эпизодом, все то время, что мы шли по направлению к одному из костров, звучал голос Лены, читающей свои стихи:

 
И опять я не в силах
Кончить эту строку.
Тороплюсь, задыхаюсь
На ходу, на бегу.
Не хочу, чтобы сроки
Изменились мои.
Я устала в дороге
И душа вся в крови.
Хорошо, что не видно
Обнаженность её.
Не позволит мне гордость
Так влачить бытие.
В унижении корчусь.
Боль-то ладно, бог с ней!
Поскорей бы покончить
С жизнью глупой моей.
«Строчки горлом нахлынут» –
Так уж было не раз,
И придвинут вплотную
Горький смертный мой час.
 

Люди, сидящие у костра, при нашем приближении поднялись. Настороженно смотрели, явно не ожидая от нас ничего хорошего. Гриша, слегка поотставший, чтобы снять все еще кружившихся над нашими головами ворон, быстрыми шагами приближался к нам. Разглядев в руках его камеру, несколько человек торопливо отвернулись и через несколько мгновений буквально растворились в клубах тяжелого смрадного дыма.