– Не поверишь – на студии сплошной балдеж, – щебетала она. – Никто ни фига не может понять. Девчонки даже придумали, что Ольга на тебя глаз положила.

– Дуры.

– Я тоже так считаю. С Леней одно название, что муж. Только губу не раскатывай, ты для нее тоже…

– Что «тоже»? Говори раз начала.

– Просто я подслушала нечаянно…

– Ну?

– Ты не обидишься?

– На нее или на тебя?

– На нее можешь обижаться сколько хочешь. Ей от этого ни жарко ни холодно.

– Так что ты подслушала?

– Нечаянно.

– Конечно, нечаянно.

– У нее кто-то спрашивал про тебя – как, мол, все это понять.

– И она ответила, что я ей нужен для одного очень серьезного проекта.

– Она ответила, что если не уверен в партнере, заставь его воспользоваться презервативом.

Я остановился:

– Не понял!

– И понимать нечего. Использует тебя – не знаю для чего и с какими целями – и адью.

– Исключено. Мне отдают лучшее эфирное время.

– За что купила, за то и продаю. Ты ее плохо знаешь.

– А ты ее не знаешь совсем.

Кто-то громко постучал ножом по графину, призывая собравшихся к тишине. Когда все более или менее угомонились и собрались у стола, с бокалом в руке поднялась Ольга:

– Все здесь собравшиеся прекрасно знают, что я совершенно не выношу спиртного и по этой причине стараюсь держаться от него на безопасном расстоянии. Но сегодня я хочу выпить… Да-да, вы не ослышались… я хочу выпить это вино за удачу человека, благодаря которому мы все собрались сейчас за этим столом. Позавчера, когда он пригласил вас, своих друзей и коллег, – не пришел ни один.

Она выдержала неплохую паузу.

– И правильно сделали – от неудачников надо держаться как можно дальше. Неудачи, обиды, ошибки, несчастья заразны. И наоборот – если человек выбрал свой единственный шанс и будет крепко за него держаться, смело протягивайте ему руку. За твою удачу, Боря!

Ольга пригубила бокал. Все зашумели, потянулись ко мне чокаться. Совершенно пьяный Олег полез целоваться.

– Старик, я знал – тебя так просто по стенке не размажешь. Мы с артистами позавчера все, как ты велел, приговорили. Заодно поговорили. Пришли к единому мнению – ты дурак, дурак, но …дурак. За тебя.

Кто-то осторожно тронул меня за плечо. Я обернулся. Сзади стоял знакомый официант.

– Вас ждут.

– Кто?

– Пройдемте со мной.

Мы пошли через зал. Я оглянулся. Никто, кажется, не заметил моего ухода. Кроме Ольги. Она внимательно смотрела нам вслед.

В бильярдном зале меня ждал Леонид. Чуть приподнявшись в кресле, он нанес сильный и точный удар. Шар с треском влетел в лузу. Леонид объехал стол и, выехав из купола света, стал почти неразличим. Махнул рукой официанту, чтобы тот удалился. Взял со столика, стоявшего сбоку бутылку коньяка, разлил по трем рюмкам. Одну взял сам, на другую показал мне. Пришлось подойти и взять.

– Ты должен обязательно найти Андрея. Понимаешь?

– Пытаюсь понять.

– Думаю, ты его найдешь. Но это совсем не значит, что я буду от этого в восторге. Ферштейн?

– С трудом.

– Выпьем!

Мы выпили. Он потянулся поставить рюмку – уронил. Только тогда я заметил, что он смертельно пьян.

– Когда в меня стрелял этот гад, мелькнула мысль – это она меня заказала. Она меня ненавидит…

– Неправда…

– Правильно, неправда. Все разъяснилось, заказчиков нашли, да ты и сам все знаешь… Она не отходила от меня, вытащила с того света. Я поверил, что все будет хорошо, а она затеяла этот поиск.

– …Если так все плохо, могу отказаться.

– Ничего ты не понял. Ты его найдешь. Они все равно никогда не будут вместе. Он и она – разные субстанции. Понимаешь? Мы с ней из одного теста, а он из другого. Удивляюсь, как она не понимает. Такая умная, и – не понимает. Смешно.

Он потянулся за налитой до краев рюмкой. Рука дрожала, коньяк расплескался.

– Тебе нельзя так много пить, – раздался из полутьмы спокойный голос Ольги.

Леонид дернулся, оглядываясь – еще одна рюмка упала.

– А что мне вообще еще можно? – неожиданно тихо и трезво спросил он.

– Ты прекрасно знаешь, – сказала из полутьмы Ольга. – Залесский сказал – шанс есть. Все зависит от тебя.

– И от тебя.

– И от меня. Пойдем, – сказала она мне. – Познакомлю со съемочной группой.

– Прямо сейчас? – удивился я.

– Прямо сейчас, – сказала она и вышла.

Я пошел следом. В дверях оглянулся на Леонида.

Он махнул мне рукой, подъехал к столу, взял кий и, оценивая положение шаров, стал объезжать стол по кругу. Оставшиеся шары стояли неудобно – в разных концах и вплотную к стенкам. Нанести хороший удар было невозможно.

Ольга была уже в самом конце коридора. Пришлось почти бежать, догоняя ее. Потом был еще один коридор, лестница, дверь какого-то кабинета.

В кабинете нас ждали двое. Один из них был мне хорошо знаком – лучший телеоператор канала Гриша Иванченко, мужик компанейский, покладистый, легкий на подъем, прекрасный кулинар, при случае не дурак выпить, но, как правило, в меру и в основном одноразово. Мы с ним отсняли не одну передачу, отношения наши были вполне дружескими, но домами, как говорится, не дружили, поскольку Гриша был образцовым семьянином, а я пока от семейных уз старался держаться на самом почтительном расстоянии. И еще одно хорошее Гришино качество – невпопад своей профессии он был абсолютно не любопытен. Во время съемки его интересовало лишь освещение, компоновка кадра и качество звука. Содержание звука он игнорировал начисто. Расспрашивать его о словесном содержании отснятого материала было абсолютно бесполезно. Ольга хорошо знала это. Выбор был безошибочным.

Я молча протянул Грише руку.

– Только не подумай чего, – смущенно забормотал он, не выпуская моей руки. – У меня съемка была. До полдвенадцатого промунтулились.

– Ты о чем? – не сразу врубился я.

– О позавчерашнем коллективном отсутствии, – вмешалась Ольга. – Подтверждаю, он был на съемках. Иначе бы обязательно пришел.

Гриша мучительно покраснел.

– Не расстраивайся, – засмеялся я. – Артисты были очень довольны.

– Какие артисты? – еще больше растерялся Гриша.

– Не обращай внимания, – успокоила его Ольга. – У Бориса сегодня хорошее настроение. Не терпится приступить к работе. Начнем прямо сейчас.

– Что начнем? – растерялся я.

– Да, прошу прощения, забыла… Еще один член вашего маленького и, надеюсь, в скором будущем дружного коллектива. Виктор Петрович Дубовой. За вами – чистое творчество, полная творческая свобода. Все остальное – за ним.

– Не понял! «Все остальное» – это как? Вернее, что?

– Общее руководство, согласование, доставка в срок материалов, финансовое обеспечение. И – самое главное – поиск. Поиском должны заниматься профессионалы.

Дубовой вышел из-за моей спины, остановился рядом с Ольгой и протянул мне руку. Пришлось пожать, хотя мне очень этого не хотелось. Не понравился мне наш третий член. С первого взгляда не понравился. Наверное, поэтому я старался его не замечать. Неподвижное лицо, холодные с прищуром глаза, легкая седина на висках, сухощавая спортивная фигура. Человек без индивидуальности и, судя по всему, начисто лишенный недостатков. К тому же, как все безвольные люди, к каковым, с большими, правда, оговорками, я относил себя, я, как говорится, буквально пузом ощутил непреклонную волю и вышколенную выдержку этого человека. Его ладонь была сухой и холодной, пожатие коротким и очень сильным. Я сразу понял – друзьями мы никогда не станем.

Ольга, внимательно следившая за мной, видимо, что-то прочла в моих глазах и нахмурилась.

– Ко всему, что будет делать и говорить Виктор Петрович, прошу относиться так, словно это говорю и делаю я.

– Будем относиться. Но только нам будет очень не доставать вашего обаяния и чисто женской интуиции, – не выдержал я.

– У тебя сегодня чересчур хорошее настроение, – нахмурилась Ольга. – С чего бы?

– Не терпится приступить к работе, – продолжал я ерничать, стараясь не встречаться со взглядом Дубового.

– Не беспокойтесь, Ольга Юрьевна, – раздался его бесцветный голос. – Интуицию я им обеспечу. Работу тоже. Обаяние, извините, вне моей компетенции.

– На нет и суда нет. Придется нам, Гриша, пускать в ход собственные резервы. У тебя как насчет обаяния?

Гриша покосился на Дубового, который, судя по всему, и у него не вызывал особых симпатий, пожал плечами, неожиданно улыбнулся мне и сказал:

– Наскребем по сусекам.

– Прекрасно, – сказала Ольга. – Включай свет.

Гриша торопливо включил осветительные приборы и подошел к камере, которая была направлена на большое, ничем не занавешенное окно. За окном переливался огнями, дышал и жил большой город. Ольга стала на фоне окна и взяла протянутый Гришей микрофон.

– Минуточку! – делано возмутился я. – Почему со мной не согласовали? Автор должен знать, что это за эпизод, его назначение, его место…

– Его место за кадром, – жестко сказала Ольга. – То, что я сейчас скажу, должен увидеть и услышать только один человек на свете. Когда вы его найдете.

– Немного свет надо поправить, – сказал Гриша.

– Поправляй.

Пока он возился с приборами, я, не отрываясь, смотрел на Ольгу. Она была чертовски красива сегодня – я только сейчас, при ярком освещении, разглядел это. Умелый макияж, что-то новое в прическе. Зрелая, вызывающая красота. Чувственные губы чуть вздрагивают от сдерживаемого волнения, глаза блестят. Платье вызывающе облегает великолепную фигуру.

– Сначала во весь рост. Потом наезд до самого крупного. Одни глаза, – шепотом подсказал я Грише. Ольга услышала.

– Рада, что мы понимаем друг друга, – сказала она.

– Может быть, нам с этим господином выйти? – спросил я, взглядом показав на Дубового.

– Да, – сказала она. – Так будет лучше.

Мы с Дубовым вышли в пустой коридор.

– Я рад, Борис Александрович, что мы будем работать вместе. Мне нравится ваш стиль. Умеете зацепить главное. Это не каждому дается. Я бы даже сказал – очень мало кому.

– Я тоже очень рад. Особенно тому, что у меня вдруг обнаружился стиль. Кстати, что это за штука такая? Просветите.

– Извините, я недоговорил. Мне нравится ваш стиль в кадре. И абсолютно не симпатичен стиль поведения за кадром. Вы все время нарываетесь на противоречия и острые углы. Поэтому у вас так много синяков и ссадин.

– Трудное детство, неважное воспитание. Двор, улица, перестройка.

– Конечно, конечно. Папа – крупный партийный функционер, затем вице-президент ассоциации малых промышленных предприятий. Престижный университет, не менее престижные и очень дорогие курсы тележурналистов. Продолжать?

– Вы, случаем, не из… органов?

– Из них, родимых, из них. Так сказать, по совместительству, в свободное от работы отпускное время. Ради весьма приличного гонорара. Вас, кажется, тоже не обидят в случае благополучного окончания?

– Так далеко не заглядывал.

– Как профессионал, вижу, что у нас пока диаметрально противоположное отношение друг к другу. Вы мне почти нравитесь, я вам – пока не очень. Уверен, со временем противоречия сгладятся, а пока давайте работать. Каждый занимается своим делом в пределах своей компетенции. Согласны?

– Насколько понимаю, альтернативы пока не предвидится.

– Не предвидится.

– Тогда я согласен.

– Прекрасно.

– Но с одним условием.

– Я вас внимательно слушаю?

– Не называйте меня Борисом Александровичем. Мне все время кажется, что вы разговариваете с кем-то другим. Хочется оглянуться и отойти в сторону.

– Хорошо, приму к сведению, Боря.

– Спасибо, Виктор Петрович.

– Между собой можете называть меня Дубом. Обижаться не буду.

– Вы очень покладисты. Или привыкли?

– Ничуть. Просто это прозвище совершенно не соответствует моему содержанию.

В это время из кабинета вышла Ольга. Не взглянув на нас и низко опустив голову, она торопливо удалилась.

Мы зашли в кабинет.

Гриша потушил свет и растерянно уставился на нас.

– Мужики, – тихо сказал он. – Можете не верить, но она заплакала в кадре. У нее ручьем побежали слезы. Вместе с тушью. Спрашиваю – переснимаем? Она – нет! Пусть будет так! Буду рассказывать – никто не поверит. Чтобы Ольга заплакала…

– Рассказывать никому ничего не надо. Во-первых – не поверят, во-вторых – не советую. В-третьих – еще раз не советую. А кассету давай сюда.

Дубовой требовательно протянул руку. Гриша достал из камеры кассету и протянул мне. Я молча отдал ее Дубовому.

Поезд буквально на минуту остановился на маленькой, Богом забытой станции. Мы еле успели выгрузиться из вагона, как поезд тут же тронулся. Промелькнули запыленные вагоны, за ними открылось бескрайнее пространство степи. А когда затих вдалеке перестук колес, наступила оглушающая тишина. Далеко не сразу обозначились посвистывания каких-то полевых птичек, шелест взъерошившихся от легкого ветерка тополей у одноэтажного деревянного вокзальчика, тихое гудение проводов. Вокруг не было ни души. Только старый облезлый пес осторожно подошел к нам и, видя, что мы не обращаем на него внимания, улегся, высунув от жары язык, рядом с нашими сумками.

Дубовой достал мобильник, долго и бесполезно нажимал кнопки, плюнул и пошел к служебному входу вокзала.

Потом мы долго ехали по пыльному проселку в кузове, Бог весть какими судьбами, сохранившегося «зилка». Пыль долго не оседала, обозначая наше движение через нежную зелень созревающей пшеницы.

Вдалеке, хорошо видное со взлобья холма, на которое, натужно взревывая, выкатилась наша развалюха, у излучины неширокой реки раскинулось небольшое село. Наложением на эти кадры – титры:

ПО СЛЕДУ УБЕГАЮЩЕГО

Передача первая

С микрофоном в руках я стоял посередине тихой деревенской улицы – «вел репортаж». Рядом толпились, заглядывая в камеру, босоногие деревенские ребятишки.

– Пока мы добирались до этого, затерянного в Барабинской степи поселения, я мучительно размышлял над загадкой – почему человек, которого мы во что бы то ни стало решили разыскать – сразу оговорюсь: человек сугубо городской, с высшим университетским образованием, знающий подобную «сельскую глубинку» лишь понаслышке, – подался именно сюда, в места, как говорят последние из проживающих здесь жителей, «никому теперь не нужные, неинтересные и перспективы на возрождение в ближайшие 20–30 лет не имеющие». Вот что говорит о здешних местах и здешней жизни местный философ и по совместительству скотник Сергей Иванович Кузнечкин.

Камера чуть сдвинулась, и в кадре появился стоящий рядом со мной Сергей Иванович, надевший по случаю неожиданной съемки старый, но все еще добротный китель с одинокой медалью «За доблестный труд» и набором всевозможных, давно канувших в прошлое значков. Китель, впрочем, был не застегнут и из-под него выглядывала основательно поношенная грязноватая футболка с какой-то вызывающей англоязычной надписью. На голове у него была выцветшая офицерская фуражка, которую при первых же произнесенных словах он с облегчением стянул с давно не мытых волос, зажал в кулаке и затем, рассказывая, то и дело показывал ею то на заброшенные избы, то на ржавый бесколесный К-700, то на группу любопытных мальчишек, то на уходящее к горизонту заречное пространство степи и наползающие с запада низкие дождевые тучи.

– Места наши действительно полностью в настоящее время бесперспективные. Только насчет того, что неинтересные, это, прошу у товарищей зрителей извинения, полная бабья ерунда. По нашей безграмотности и отсутствию любопытства к отдаленному прошлому такое мнение происходит. Лично я наши места очень даже уважаю.

– За что? – поинтересовался я, надеясь на оговоренный ответ.

Но Сергея Ивановича Кузнечкина понесло в совершенно неожиданном направлении:

– За гордое сопротивление нынешнему положению жизни. В высоких правительственных кругах не желают нашего существования, а мы, хоть и хреново, можно даже сказать партизанским способом, но существуем. Зачем существуем? Отвечаю: любому живому существу, как от самого Господа Бога, так и по теории эволюции, положено находиться на том месте, которое родство с его душой имеет. Другими словами, называется «малая родина», которую мы здесь в полной кондиции имеем. Поэтому никакой такой загадки, господин журналист, почему Андрюха Журавлев прибыл в наши неперспективные края, не имеется. Когда у размышляющего человеческого существа наступает критическое состояние – насчет собственного здоровья или понимания дальнейшего смысла жизни, он стремится к исходной точке своего существования.

– Почему вы считаете, что именно здесь находится его исходная точка? – слегка растерявшись от напористого словесного потока Кузнечкина, спросил я.

– Да слушайте вы его больше, ботало коровье! – не выдержав, вмешалась стоявшая чуть в стороне тетка Настасья, с которой я запланировал разговор совсем на другую тему. – Начнет свою канитель молоть, тараканы со скуки помирают – ничего понять невозможно. Андрей Палыч чего и сбежал-то от нас – заговорил он его до полной потери сознания. Мы-то привыкшие уже, внимания на него не обращаем. А Андрей Палыч, человек культурный, вежливый, слушал, слушал, да и давай бог ноги. Его же до морковкиного заговенья не переслушаешь.

– Помолчи, Настасья! – строго приказал Кузнечкин. – Телезритель должен нашу истинную суть понять. Только тогда полная картина образуется.

– Ты, что ль, эту суть объяснять будешь?

– Соответственно. Поскольку тоже Андрюхе родственником через бабу Дарью прихожусь. Они, конечно, Журавлевы, а мы – Кузнечкины. Но это вполне понятное дело. Поскольку баба Дарья вторым разом за Кузьмой Ерыгиным была. А если брать в целом и общем – все мы из данной деревни происходим. У деревни какое прозвание? Журавлевка!

– Вы хотите сказать, что Андрей Журавлев из ваших мест?

– О чем и толкую! Дед его до самой войны здесь проживал, пока на фронт не забрали. Не у каждого сейчас интерес к своей родове. Но я так понимаю – если желательно смысл жизни полностью ощутить, не вверх глазей, где еще ничего толком не случилось, а вглубь, в нее матушку, где корешки наши.

И он несколько раз показал смятой фуражкой вниз, на мягкую пыль деревенской улицы.

Медленная панорама по горнице простого деревенского дома. Панорама прекращается на простенке между окнами, заставленными горшками с бурно цветущей геранью. Камера медленно наезжает на большую под стеклом раму со множеством фотографий, по которым при внимательном рассмотрении можно проследить жизнь трех, а то и четырех поколений родовы нынешних обитателей дома. В горнице пока никого. Но стол явно накрыт для гостей: в центре стоит большое блюдо с пирогами, аккуратно расставлены чашки и тарелки, бутылки с «красненьким» приткнулись к миске с огромными «сибирскими» помидорами. Рядом еще большая по размеру миска с молодой, отварной, еще дымящейся картошкой, щедро посыпанной укропом и зеленым луком.

За кадром звучит мой голос: