Глава 2. Черные крейсера

Система Лима, надирная прыжковая точка. Тапок.

Тапок почувствовал ловушку на долю секунды раньше, чем захлопнулись челюсти капкана — обострённое чутьё на опасность просто взвыло, как только в обзорных экранах затих танец электронов после гиперперехода. Система Лима встретила его равнодушной пустотой: тусклый красный карлик едва цедил свет на россыпь щербатых астероидов, между которыми, будто гнилые зубы, торчали обломки давних столкновений, — в этой рваной тени идеально было спрятать хоть целую эскадру.

Он ударил кулаком по кнопке экстренного ускорения, минуя все стандартные протоколы запуска систем «Виндскипа». Мелкая и маневренная космическая яхта протестующе заверещала баззером оповещения, но выполнила команду.

И не зря. На том месте, где только что был корабль Тапка, вакуум пронзило сразу четыре молнии разрядов. Залп такой мощности превратил бы кораблик в облако раскалённого газа.

«Виндскип» мгновенно ускорился. Этот небольшой кораблик достался Тапку практически даром — во время рутинного задержания какого-то контрабандиста. НОК упустили его и попросили скаутов Армы найти и доставить им владельца живым и, желательно, целиком. Тапок оказался на тот момент ближе всех и успел сцапать парня до того, как тот закончил ремонт своей яхты, пострадавшей при полуаварийной посадке.

Когда зашёл вопрос о награде и обещанной премии, хитромудрые НОКовцы просто-напросто передали Тапку права на корабль и имущество преступника.

Сразу использовать корабль по назначению не удалось. Яхта была потрёпанной и здорово устаревшей. В её основе был старый добрый «Клин» — конусообразный корпус на массивных посадочных опорах, вот только начинка у него была собрана по принципу «с бору по сосенке» и работала через одно место. Снаружи от прежнего хозяина остались только выцветшие потёки старой краски вдоль бортов да облупленный трафарет чужого имени на носу, который механики так и не удосужились закрасить полностью — то ли из суеверия, то ли из лени.

Механики Армы, матерясь, потратили почти три месяца, но пересобрали будущий «Виндскип», изменив его до неузнаваемости: усиленная композитная броня поверх исходной обшивки, спаренная носовая пушка четвёртого поколения вместо штатной противометеоритной пукалки, дополнительные маневровые дюзы по бортам, придающие кораблю маневренность и вёрткость, которой не могло быть у заводской модели. Заменили двигательную установку на более современную, подкрутили волноводы тяги, установили хоть и слабенькое, но куда более эффективное силовое поле и полностью переделали все системы управления под конкретного пользователя, позволяя Тапку использовать свои способности и имплантированное железо на максимум.

Так что сейчас «Виндскип» вздрогнул всем корпусом и мигом набрал скорость, уходя от скоординированных залпов бортовых батарей всё ещё неопознанных враждебных кораблей. Радар и компьютер идентифицировали цели тогда же, когда Тапок смог увидеть их визуально.

— Твари, — процедил он сквозь зубы, глядя, как из тени астероидного поля, будто выныривая из-под воды, проступают чёрные хищные силуэты крейсеров.

Три, нет, четыре крейсера неизвестной модели с белой стилизованной эмблемой «РоботЭкс» на скошенных боках выходили из засады веером — аккуратно, профессионально, отсекая Тапку все возможные векторы отхода.

Впрочем, надо отдать должное «РоботЭксу» — других пилотов они и не держали у себя. Вот только пока враг ещё не подозревал, насколько кусачая добыча попала сейчас в его сети, и, рисуясь, занимал наиболее выгодные позиции, готовясь разнести в клочья случайно забредшую к ним «блоху»-яхту.

Тапок вдавил ладонь в нейроинтерфейс кресла, и мир взорвался скоростью.

Импланты вдоль позвоночника отозвались знакомым электрическим жаром — и время потекло как смола. Голубые трассы вражеского огня зависли в пространстве, будто застывшие струи фонтана; он видел каждую вспышку в дульных срезах орудий за долю секунды до выстрела. Пальцы двигались с нечеловеческой точностью, штурвал и педали управления слились в один плавный танец уклонения — корабль вильнул, провалился, крутанулся вокруг оси, и три первых залпа прошли там, где секунду назад была его корма. Мир за лобовым стеклом рассыпался на отдельные, неестественно чёткие кадры: он различал даже клёпки на обшивке далёкого крейсера и рябь энергетического поля вокруг его орудийных башен, будто смотрел не через броневое стекло, а через увеличительное стекло ювелира. Кровь стучала в висках медленными, тяжёлыми ударами, будто кто-то методично колотил молотом по наковальне где-то глубоко внутри черепа.

Но одним маневрированием было не победить — это стало понятно. Никакая скорость реакции не спасёт его, если выбора просто не будет. Впрочем, Тапок никогда не бегал от хорошей драки. Его биочип привычно обработал ситуацию и предложил единственный вариант, который мог привести если не к победе, то хотя бы к размену.

Ближний к ним крейсер допустил микроошибку, выдвинувшись примерно на сотню километров вперёд всей остальной группы. Самонадеянно. Видать, капитан хотел первым добраться до яхты, «показав класс» всей остальной группе, и сейчас он доворачивал свой корпус так, чтобы «Виндскип» попал в сорокапятиградусное перекрытие его огневых башен, получив сразу и из бортовых батарей, и из орудия главного калибра. Вот только при этом он обнажил бок.

«Мозг» «Виндскипа» уже закончил опознание противника. Эти крейсера отсутствовали в галактических реестрах, но были весьма схожи с типом «Валькирия», применявшимся военными. Мостик у этих кораблей прятали не на носу и не на надстройке, как у обычных военных посудин, а почти в геометрическом центре корпуса, укутанным в кокон из перекрёстных бронелистов — задумка была отличная, рассчитанная именно на то, чтобы никто одним удачным выстрелом не «снял голову» кораблю, лишая его управления.

Никто, кроме человека, для которого секунды текут как минуты.

Тапок подвёл прицельную марку в одну точку обшивки — чуть выше и левее мидель-шпангоута крейсера, там, где по его чутью и опыту должен был проходить самый короткий путь к мостику, — и открыл огонь.

Первый снаряд лопнул на броне ослепительной кляксой, прогрызая в металле неглубокую воронку. Второй, третий, четвёртый — он всаживал их точно в то же самое место, снова и снова, не давая обшивке остыть, не давая структуре рассеять энергию удара, вгрызаясь в крейсер слой за слоем, как в многослойный пирог. Замедленное время позволяло ему видеть, как трескается керамокомпозит, как обугливается и оседает термопоглощающая обшивка, как обнажается силовой каркас — и бить снова, туда же, ещё и ещё.

Пятый выстрел пробил последний слой защиты. Шестой ушёл внутрь корпуса, и там, где секунду назад теплилась жизнь боевого мостика, расцвёл короткий, злой, ослепительно белый цветок взрыва. Кислород для горения мгновенно улетучился в пробоину, вытягивая за собой какие-то неопознаваемые обломки и фрагменты тел экипажа. Крейсер вздрогнул, будто получил удар под дых, беспомощно завалился на борт, потеряв управление, и на пару драгоценных секунд перекрыл огонь остальных трёх кораблей своим силуэтом.

Тапок этого и ждал. Время снова потекло нормально — имплант ушёл в перезарядку, но в нём уже не было нужды. Тапок выжал акселераторы обоих основных двигателей в самое верхнее положение и ощутил, как наваливается на грудь многократная перегрузка. Ему стало тяжеловато дышать, несмотря на все компенсаторы, установленные на мостике. Всё-таки мгновенное ускорение создавало порядка десяти G, и не почувствовать это было невозможно.

Корабль вырвался из клетки блокады красиво, почти нахально. Но один из трёх крейсеров всё же сумел поймать его уходящий силуэт в прицел и дать вслед прощальный залп.

Первый импульс расчертил космос голубой полосой и практически погасил силовое поле.

Второй зацепил хвостовой стабилизатор, сорвав с него кусок обшивки, тут же разлетевшийся в вакууме серебристым мусором.

А третий угодил прямо в маневровые дюзы левого борта и уничтожил их вместе с двигательным блоком. Дюзы разлетелись веером раскалённых обломков, и «Виндскип» тряхнуло так, что у Тапка с хрустом посыпалась эмаль со сжатых зубов.

Корпус завыл — не образно, а буквально: где-то в переборках что-то заскрежетало, силовые балки пошли на разрыв, и по всему судну прокатился низкий вибрирующий гул умирающего металла. Инерция, которую больше не компенсировали маневровые дюзы, схватила «Клин» и закрутила его вдоль продольной оси — медленно вначале, потом всё быстрее, будто корабль превратился в подбитую монету, брошенную в вакуум.

Через лобовой обзор проносились рваные полосы: то чёрное небо, то белая вспышка далёкой звезды, то шар планеты, стремительно наливающийся деталями — серые и жёлтые пустыни, какие-то моря, зелёный экваториальный пояс. Гравитационный колодец жадно затягивал бешено вращающийся корабль, неминуемо грозя ему гибелью в верхних слоях атмосферы — корпус просто не выдержит и рассыплется на части, если Тапку не удастся стабилизировать полёт.

Тапок вцепился в штурвал, пытаясь хоть как-то стабилизировать вращение уцелевшими правыми дюзами, но асимметрия тяги только усиливала кувырок. Корма горела, в разгерметизированных отсеках выл сигнал тревоги, дублируясь прямо в имплантах пронзительным писком. На панели красным вспыхивали один за другим отказавшие контуры: главный реактор в аварийном режиме, композитная броня по левому борту пробита в трёх местах, система жизнеобеспечения кормового блока — молчание. Взрыв тряхнул кабину так, что Тапка вбило в ремни; посыпались искры из панели, взревела сирена аварийной разгерметизации где-то в грузовом отсеке, тут же захлебнувшись — сработали переборки. Экран управления вспыхнул россыпью алых предупреждений: потеря тяги, пробит правый борт, реактор на грани останова.

— Ну уж нет, — прохрипел он, вцепившись в штурвал непослушными от отходняка после применения боевого замедления руками. — Не сегодня.

Планета — тускло-голубой шар с прожилками зелени, известный в его навигационных архивах под скромным индексом Лима-Каприз, — надвигалась быстро, слишком быстро. Корабль, потеряв управляемость, вошёл в атмосферу как раскалённый камень, кувыркаясь, оставляя за собой хвост плазменного огня.

На несколько секунд — драгоценных, украденных у катастрофы — системы стабилизировались достаточно, чтобы Тапок сумел выхватить контроль обратно. Он вывел «Клин» из смертельного кувырка в относительно ровное, пологое пике, прожигая небо длинным огненным следом, гася скорость всем, что ещё работало на борту.

И вот тут его царапнуло странное, ледяное чувство.

Внизу должны были быть огни. Поселения, обозначенные на устаревшей, но всё же карте — редкие, но живые точки цивилизации. А была только тьма. Сплошная, ровная, будто планета выключила сама себя. Ни единого светящегося пятна там, где по всем данным должны были стоять посадочные комплексы. И, что хуже, молчал приводной маяк, который обязан был реагировать на запрос любого корабля с исправным транспондером.

Тишина в динамиках была абсолютной. Слишком абсолютной. Даже фоновый шум эфира — обычный белый шелест атмосферных разрядов, который сопровождает любую живую планету, — пропал без следа, будто кто-то одним движением обрезал невидимый провод. За долгие годы службы Тапок привык, что мёртвая тишина в космосе означает одно из двух: либо приёмник сломан, либо внизу и правда нет ничего живого. Проверка систем связи не выявила ни одной неполадки.

— Не нравится мне это, — пробормотал Тапок, но времени думать не осталось: корабль вновь дёрнулся, теряя управление — двигатель окончательно поплыл, реактор захлебнулся, и «Клин», вновь закрученный по оси, понёсся дальше, унося его всё южнее, всё глубже, туда, где приборы начинали сходить с ума, а магнитный компас закрутился бешеным веретеном.

Экваториальная зона южного полушария. Неисследованный район, помеченный на всех картах одним словом — «аномалии». Гравимагнитные завихрения, о которых никто толком ничего не знал, кроме того, что оттуда никто не возвращался.

Внизу проступила плотная зелёная чаща, тянущаяся до горизонта — джунгли, дышащие туманом в свете чужой зари. В этой чаще возникли и промелькнули какие-то заросшие циклопические здания. Тапок успел различить лишь обрывки: могучие колонны, оплетённые лианами толщиной в человеческую руку, покосившиеся арки, поросшие мхом настолько, что камень под ним казался живым, и что-то похожее на исполинскую чашу, вросшую в землю по самый край, — а затем джунгли снова смыкались сплошной зелёной стеной, пряча находку так же быстро, как она появилась.

Тапок в последний момент рванул на себя аварийный клапан носовых компенсаторов — весь запас реактивной массы, что оставался в баках, ударил разом в одном направлении, чтобы хоть немного погасить скорость вращения и подвернуть нос корабля так, чтобы принять удар не бортом, а массивными посадочными опорами, единственной по-настоящему прочной частью «Виндскипа».

Опоры коснулись крон деревьев первыми — и в ту же секунду мир для Тапка превратился в сплошной грохот. Сталь опор гнулась, скручивалась, гася часть удара, но инерция вращения довершила остальное: «Виндскип» врезался в верхний ярус леса на скорости, недостаточной для мгновенной смерти, но вполне достаточной для того, чтобы его падение превратилось в настоящий апокалипсис для этого конкретного клочка джунглей.

Вращающаяся яхта проламывала кроны исполинских деревьев, срывая с них листву и ветви фонтанами зелёных обломков; корпус скрежетал, сминаясь, ломая хребты стволов. Через пару километров яхта ударилась о землю, пропахивая в джунглях дымящуюся борозду в сотни метров. Правый атмосферный стабилизатор оторвался и кувыркнулся куда-то в сторону, увязая в молодой поросли деревьев. Хвостовая секция чиркнула по земле, и левая дюза, и так уже полуоторванная, слетела с креплений, бешеной битой для лапты улетая в чащу.

Подпрыгивая, как камешек по поверхности пруда, гася скорость о деревья и мелкие скалы, «Виндскип» пропахал ещё метров триста земли и наконец замер, зарывшись носом в неглубокий кратер, окружённый облаками пара, с погасшими бортовыми огнями и изуродованной кормой, внутри которой вспыхивали язычки пламени.

Джунгли вокруг просевшего в землю корабля будто вымерли: сотни невидимых существ, что ещё секунду назад перекликались в кронах на разные голоса, разом смолкли, спугнутые грохотом падения. Лишь потревоженная пыль и мелкие ошпаренные листья медленно оседали в воздухе, кружась в свете пробивающегося сквозь дым утреннего солнца.

Внутри рубки царила тишина, нарушаемая только треском остывающего металла и одиночным, упрямым гудением какого-то блока, упорно сигнализирующего о неисправности.

Тапок обвис в кресле, сжимая закостеневшими руками искорёженный штурвал. Его лёгкие судорожно вдохнули пахнущий горелыми водорослями воздух Лимы-Каприз, сжались в приступе страшного кашля, и это стало последней каплей даже для его крепкого организма. Тапок отключился.

Он пришёл в себя через пару секунд от боли в ребрах и запаха гари. Кабина перекосилась, часть панелей полыхала короткими замыканиями. Тапок отстегнул ремни, кашляя от дыма, ощупал себя — сломанных костей не было, только сплошные ушибы да пара порезов от разлетевшегося стекла.

Раздумывать было некогда. Тапок выдернул из тайника под сиденьем оба своих пистолета, привычным движением вогнал их в кобуры. Потом на бегу зацепил со стены рюкзак с аварийным набором и, кряхтя от напряжения, выдернул из грузового отсека тяжёлый бронированный ящик с боевым костюмом. Хромая, вывалился через перекошенный люк наружу, в душную, влажную темноту чужих джунглей.

Он успел отойти от корабля едва на полторы сотни метров, когда небо над ним прочертила яркая нисходящая полоса.

Ракета ударила точно в то, что осталось от «Виндскипа» — вспышка на секунду выбелила весь лес до горизонта, а следом пришла волна жара и грохота, разбросавшая горящие обломки корабля по кронам деревьев широким веером. Тапок упал ничком, закрыв голову руками, слушая, как трещат падающие ветки и шипит выжженная земля.

Когда он поднял голову, от корабля не осталось ничего, что годилось бы даже на металлолом — не то что на ремонт передатчика. Лишь выжженная воронка в пять метров глубиной и кучка перекрученного раскалённого металла.

Связаться с кем бы то ни было теперь было невозможно. Он был один, на малоизученной планете, в незнакомых джунглях, в которых не ступала нога человека. Где-то в кронах над головой, будто очнувшись от сна, заворочалась и заворчала невидимая тварь, напоминая, что тишина здесь — вещь временная и обманчивая.