Хотя Лёху устроило, если бы ими командовал командир, подобный партизанскому вожаку из книги Фадеева: заботящийся о сохранении своего отряда и, одновременно, готовый на всё ради выполнения боевой задачи. Кандидаты на роль Морозко, тем временем, похрапывали у печки.

Вслед за «Разгромом» Лёха осилил Василия Теркина. Еще не попав на фронт, он проникся солдатской мудростью Твардовского:

 
Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый,
Снег шершавый, кромка льда…
Кому память, кому слава,
Кому темная вода, —
Ни приметы, ни следа.
Ночью, первым из колонны,
Обломав у края лед,
Погрузился на понтоны
Первый взвод.
Погрузился, оттолкнулся
И пошел. Второй за ним.
Приготовился, пригнулся
Третий следом за вторым.
 

Но больше всего его поразили, конечно, стихотворения Константина Симонова. Чего стоило только его знаменитое:

 
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.
 

Лёха выучил его наизусть и вечерами часто повторял про себя, одновременно думая о любимой девушке. «Любит ли Мила его и будет ли его ждать?» – вот какие вопросы всё больше и больше волновали Лёху. Мила, кстати, писала всё реже, хотя совсем не забывала. Парень успокаивал себя мыслями, что у неё началась сессия, и ей не до отношений, тем более удалённых.

Прапор, тем временем, легко наладил контакты с местным начальником склада, и скоро их палатка стала одной из самых благоустроенных. Он намутил генератор, электрический чайник, нормальную форму и много чего ещё. Не всё они, конечно, получили со складов, часть купили сами, и всё же… Остальные жители палатки, кстати, этой троице в плане хозяйства не перечили.

4

Ни Прапор, ни Рыжий на войну не рвались. Но и не пытались откосить. Мобилизовали – значит пойдём.

– Знаешь Лёша, – говорил Прапор, – я хоть и воевал в Чечне, и служил по контракту прапорщиком, но добровольцем на войну не пошёл бы. Потому что знаю, что ЭТО такое. Кровь, грязь, смерти. Романтики тут нет никакой. Но раз уж призвали, значит буду воевать.

Рыжий Прапора поддерживал, но любил ввернуть про Минобороны, что они «мало того, не могли разъ… бать хохлов за три месяца, как обещали, так и мобилизацию нормально провести не смогли. Развели бардак хуже некуда». В последнем с Рыжим было солидарно большинство мобилизованных. Минобороны плохо организованной мобилизацией репутацию испортили себе изрядно.

С ними спорил парень из другого отделения – Юрист, среднего роста сорокалетний мужик в очках:

– Понимаете, пацаны, мобилизацию у нас в стране не проводили с 1941 года. Никто к ней оказался не готов. И Минобороны тоже. Их понять можно. Тем более, не голодаем и одеться есть во что.

Но по поводу того, что Минобороны и кадровая армия проиграли свою войну, и теперь Шойгу пытается выиграть её за счёт мобилизованных, он не спорил.

Но в целом с ним мало кто соглашался.

– Да начхать мне, сколько мобилизация не проводилась! – спорил с ним Кент. – На что тогда Минобороны с военкоматами миллиарды тратят? Начали эту самую мобилизацию, сделайте её нормально, без бардака, что ли. Чтобы всех спокойно собрать, распределить по ВУСам^[4], снарядить, обучить. А не как щас… я, артиллерист, попал непонятно куда и непонятно зачем.

Палатка дружно одобрила Кента. Обсуждали и ситуацию в стране в целом. Рыжий, как самый молодой, активно ругал власть.

– Вот я молодой, родился в деревне, закончил школу, отслужил в армии. Что для меня государство сделало? Бросило в жизнь, как ненужного щенка в воду, и сказало: выплывай. И я выплыл, работу нашёл, дом построил. И тут меня государство – раз и мобилизовало. Как так-то? А сынки чиновников по заграницам учатся и на дорогих машинах ездят.

Ему вторил Прапор:

– При Советском Союзе такого расслоения не было – все жили равно. И социальные гарантии были, и бесплатное здравоохранение, и образование. А сейчас что?..

Но опять с ними спорил Юрист. Он упрямо доказывал, что при Советах жилось хуже, чем сейчас, и, вообще, прежде чем требовать от государства – надо заслужить.

– Почему ты думаешь, что государство тебе должно? Ты ведь сам сказал, что родился и закончил школу. А еще ты лечился в больнице, ездил по дороге и много чего еще получил от государства, которое ты ругаешь. Так что ты должен государству. И мы все. И сейчас мы все за этот долг отрабатываем.

Тут уж Рыжий не выдержал и послал Юриста куда подальше, Кент же ответил:

– Не, Юрист, я не долг отрабатываю, а Родине своей служу. Как и все мы здесь, пускай не добровольно, но служим Родине. Потому что Родина в беде. Так было и в 1941-м, в 1812-м, так было всегда. Когда Россия попадала в ж… у, мужики вставали из-за печи, выкапывали из огорода ружьё и шли воевать.

5

Прапор оказался любителем выпить. И на этом пути его не могло ничего остановить. Но этим мобиков сложно удивить. Пили в лагере почти все, и никакие командирское окрики остановить алконавтов не могли. Правда, пили по-разному. Находились те, кто пили беспробудно, и те, кто «просто выпивали». Лёха и Рыжий относились к последним, а Прапор скорее к первым. Хотя до чёртиков он все же не дожирался.

Немного сентиментальный Прапор часто вспоминал свою восемнадцатилетнюю дочку. Девушка только поступила в университет, и Прапор о ней беспокоился.

– Оля у меня умница и красавица – лучшая дочка на свете! Вернусь после войны куплю дом и поселюсь рядом с ней.

А вот бывшую жену вспоминал редко и без ностальгии.

– Стерва Маринка, пилила мне мозги семь лет, а потом нашла другого мужика, дохлика какого-то послушного, и теперь пилит мозги ему.

Притом не скрывал причины развода: «из-за пьянства». И нисколько не стеснялся этого, кстати. Прапор даже пытался подвести под пьянство теоретическую базу: «Дескать, мы на войне же, нас скоро могут убить, а чтобы не боятся смерти, надо пить».

– Прапор, – ответил Цезарь, один из бойцов, – если ты будешь так воевать, как пьёшь, то мы до Киева за месяц дойдем. – Все дружно поддержали Цезаря хохотом.

– Ничего, и такой до Киева дойду, и побыстрее некоторых, особо говорливых. До Грозного дошёл и до Киева дойду! – насупился Прапор.

Про Чечню он, вообще, рассказывал мало и с неохотой. Лишь один раз, подвыпив, обмолвился, как зачищали село.

– В селе том прятались «чехи», которые обстреливали наш блокпост. Об этом узнало командование и предъявило старейшинам ультиматум – или выдаёте, или будет зачистка. Ответа не получили, тогда мотострелки с техникой окружили село, а на зачистку отправили СОБР. У СОБРа завязался бой, и они вызвали на помощь нас.

Ну, и мы зашли в село, разбившись на группы. Видим дом, ломаем ворота, кричим «выходите», если не выходили, кидали гранаты и на штурм. И там уже не разбирали: боевик в доме или нет. Потому что как их отличишь-то? Противная работа! Только «чехи» в том селе убили трёх собровцев и пару наших бойцов. Один из них мой напарник – Колян.

Мы как раз в дом зашли, видим – подросток. Мы такие: выходи, пацан, не тронем. А он – бац и гранату кинул! Я-то со стороны улицы прикрывал, в меня так, мелкий осколок попал, а Колян – всё… От дома того даже мелкого камешка не оставили. Подогнали танк и из него весь дом разнесли. И не один дом разнесли тогда…

Но самая жесть началась в Грозном. Мы тогда весь север Чечни прошли и заходили в город через частный сектор с жёсткими боями. Почти в каждом доме «чехи» выкопали забетонированный подвал с запасами БК^[5], едой и водой. В этом частном секторе мы тогда кровью умылись. И, слава Богу, мы центр города не штурмовали. Там потери огромные были…

Несмотря на пристрастие к крепким напиткам, Прапор неплохо готовил и даже работал на гражданке поваром. Особенно удавались ему разного рода харчо, супы, шашлыки – он и жарил тоже отлично. Несмотря на наличие бесплатной столовской еды, многие группы мобиков уже в течение первой недели в лагере обзавелись мангалами и казанами. Город располагался рядом, и через таксистов всегда получалось заказать необходимое.

Благо, деньги у мобиков имелись. Сначала свои собственные. А потом на них полились разного рода выплаты. Сначала всем упала так называемая «президентская выплата», а потом региональные. Кто-то их тут же пропил и проел, а кто-то передал своим семьям. Лёха не сделал ни того, ни другого. Он почти не пил и был не женат. Поэтому деньги просто хранил на счету.

6

После того как все бойцы получили форму и берцы, начались занятия. Многих бывалых служак они разочаровали. Вначале инструкторы Центра попробовали учить мобиков строевой. За что получили окорот: дескать, мы на войну едем, учите нас воевать. А строевой нам и на срочке хватило.

Правда, как воевать, инструктора не знали: большинство из них годами учили срочников работе с рациями, строевой, сборке-разборке и стрельбе. На последних вещах они в итоге и остановились.

Разбитые на учебные взводы и отделения мобики стали ходить на полигон, где их учили стрелять по всем правилам ещё советской школы: стоя, сидя, лёжа. Но вдоволь настреляться не получалось. Патронов выдавали мало.

Перед занятиями требовалось подготовить стрельбище: расставить мишени, подтащить ящики с патронами, выкопать места для стрельбы. Делали это специально назначенные дежурные команды. Лёха, Рыжий и Прапор, кстати, в эту команду так и не попали. Очередь не дошла.

Лёха достаточно спокойно ко всему относился. Вспоминал сборку-разборку, ходил на стрельбы, выполнял приказы инструкторов и командира учебного взвода и отделения.

Действительно полезными стали занятия по стрельбе из пулемёта. Инструктор Иваныч (в миру – прапорщик Сергиенко) заставил выучить всю матчасть РПК. А затем показал, как правильно работать в паре, как стрелять стоя и лёжа. И что делать в экстренных ситуациях.

– Вам это ещё пригодится, пацаны. Пулемёт в бою всегда поможет. Без него на штурм идти или в обороне стоять – верная смерть.

Иваныч даже организовал соревнования между пулемётными расчётами. Кто быстрее зарядит короба, а потом выполнит набор из трёх упражнений: стрельба лёжа, сидя и стоя. Наградой победителю стала возможность расстрелять сразу пять коробов лент.

– Учитесь, пацаны, учитесь, пока вам дают возможность! На фронте не до обучения будет…