© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

* * *

Памяти погибших секретных курьеров, безвестных, как и их могилы

Пролог

Сотни людей в самых разнообразных одеяниях копошились в Кронштадтском порту у больших, груженных углем барж. Лучи октябрьского северного солнца просачивались сквозь белесую мглу к полудню еще не рассеявшегося тумана. На сотню шагов предметы подергивались дымкой и теряли свои очертания. Даже портовый гул, обычный гул от грохота и лязга железа, ссыпки угля, свиста пара, и он расплывался в воздухе, будто мягкие стены сдерживали колебания воздушных волн.

Только вой сирен нефтеналивных пароходов и турбинных миноносцев находил в себе достаточно силы, чтобы прорваться сквозь пелену молчания.

Над дальней бурой мглой повис, как символ, блестящий крест собора, ясно видимый отовсюду.

Помощник присяжного поверенного, прапорщик во время войны, близорукий, в очках в поломанной железной оправе, перевязанной почерневшей ниткой, в обсыпанном угольной пылью френче и в котелке, с трудом, открыв от усилия рот, нес на своей худой спине мешок угля. Сходня пружинила под его ногами, крупные, осколки антрацита впивались в стертые подметки обуви. Впереди него нес уголь высокий, плечистый человек в обтрепанной, когда-то черной, теперь зеленой рясе. Рыжие голенища давно не чищенных разбитых сапог показывались у него при каждом шаге из-под полы рясы. Маленький монашеский клобук четко вырисовывался на блестящей золотой копне длинных кудрявых волос. Монах из Соловков.

Семнадцатилетний кадетик, в летней гимнастерке, без шапки, со спутанными, слипшимися от пота светлыми волосами, с порозовевшей от усилий и вымазанной углем мордочкой, стараясь показать, что он мужчина и силач, почти бегом, впереди монаха спустился со сходни и бойко высыпал мешок на угольную кучу.

Матрос в шапке, с вывороченной наизнанку лентой, чтобы нельзя было прочесть названия корабля – революционная мода, наблюдал за погрузкой, сидя на высоком, поставленном стоймя ящике. Он играл не доходившими до земли ногами, обутыми в новые желтые сапоги с высокими каблуками. В особенности они ему нравились потому, что на них были выбиты фестончики и дырочки. Удовольствие от сознания обладания такой обувью делало его добрым.

– Эй, послушайте, товарищ, – крикнул он пожилому, болезненному грузчику в черном длиннополом сюртуке и офицерских брюках. – Вы можете пропустить очередь, как вам, я смотрю, чижало. Присядьте пока, это ничего. У нас на работе люди не должны измучиваться, как раньше это было принято. Вы присядьте. Раньше, бывало, у нас на кораблях людей под музыку заставляли грузить, до того издевательство доходило. У людей пот и слезы, а они себе музыку играют. Присядьте, я разрешаю, как я есть надсмотрщик.

За баржой рядом стояла еще одна, за ней еще и еще. Издали маленькие, как муравьи, люди темной струйкой текли вниз, другие – вверх по сходням.

Но только этот угол Кронштадтского порта жил и шевелился. Во всех же других его частях нависла нудная тишина безделья и сонной тоски.

Так же сонно и ненужно раскинулись стоявшие на рейде, на бочках и у стенок корабли: изящная «Аврора», герой Октябрьского переворота, стояла дальше всех, за ней, ближе к выходным Лесным Воротам, – четырехтрубная «Россия», а затем, совсем недалеко от мола, – «Память Азова». На внутреннем рейде – бригады линейных кораблей и минная дивизия.

Балтийский флот был собран на свою базу.

Из всех портов Балтийского моря сошлись корабли в место своего последнего пристанища, проделав удивительный поход через ледяные поля. Давно не крашенные, все исцарапанные, с разрезанными льдом бортами, некоторые со снятыми трубами и разобранными для долговременного ремонта машинами, они стояли на тихой, свинцовой, с редкими лазурными лагунами воде, как памятники былому, недолговременные и ненадежные.

На давно не скатываемой верхней палубе «Памяти Азова» стояли два офицера. Командир, высокий и стройный остзеец, Миллер, молодой еще человек, с кирпичным обветренным лицом, всегда улыбающийся и показывающий при этом великолепные зубы, и другой, маленький, на голову ниже Миллера, необыкновенно широкий в плечах, с крепкой, как у борцов, шеей. Это был вахтенный начальник «Памяти Азова» Келлер.

– Хочешь в Петербург сегодня? – спросил Миллер. – Смотри, кажется, в два часа пойдет ледокол, нечего тебе дожидаться парохода. Таким образом ты выгадываешь три часа времени.

– Да, хотелось бы… Послать Боброва за разрешением в судовой комитет? А?

Миллер подошел к трапу, ведущему с мостика.

– Бобров! – крикнул он необычайно зычно. Почти моментально показалась веснушчатая физиономия вестового.

– Разрешение для господина лейтенанта идти на берег по казенным надобностям и катер к правому трапу.

…Старый катер «Азова» с нечищенной медной трубой через несколько времени показался из-за кормы корабля. Матрос с крюком и без шапки стоял на носу, готовый ухватить за штаг трапа.

– Фадеев, – весело крикнул ему Миллер, – что ж ты пустую голову показываешь, а где шапка?

Видно было, что он кинул эту фразу, чтобы позабавиться. Что уж там за дисциплина теперь!

– Шапку в кубрике оставил, она больно чижолая, – ответил матрос и осклабился.

Бобров принес разрешение, и Келлер стал спускаться по трапу.

– Нэсси увидишь, кланяйся! – крикнул Миллер, перегнувшись через поручни мостика.

Катер отвалил.

Вскоре показался большой ледокол, полный народа. Оттуда слышались пьяные крики и гармошка. Фадеев с завистью глядел на эту соблазнительную картину.

– Это они собравши на единый фронт против Колчака, – сказал басом рулевой катера, – не следовало бы вам с ними идти, ваше благородие!

– Ничего, дойдем как-нибудь, – ответил Келлер и прыгнул на каменную ступеньку пристани.

Катер пошел обратно.

Вся верхняя палуба ледокола была забита народом. Были матросы с ленточками «Севастополя», «Гангута», «Авроры», «Лейтенанта Бутакова», подводных лодок и транспортов. Они сидели на своих сундучках и мешках, курили и щелкали подсолнухи. У некоторых были в руках водочные бутылки, другие закусывали. Крепкая ругань повисла в воздухе. Большой плотный матрос в шинели внакидку растягивал мехи огромной «итальянки», с хрипом отхватывая какой-то марш. Матросы с неодобрением провожали взглядами шедшего на бак Келлера. На всем ледоколе не было ни одного офицера.

«Стать бы так, чтобы не обращать на себя внимания. Может быть, и забудут о моем присутствии».

Ледокол начал беззвучно рассекать воду. Заснувшее море морщилось крупными полукруглыми складками, кривившими отражение бортов корабля. Глухо постукивала машина. Уже навстречу бежала светло-серая длинная стена мола, и открывался выход в Лесные Ворота. Брошенный кем-то окурок папиросы ударился о грудь Келлера.

«Начинается», – подумал он, и сердце забилось сильнее.

– Что же это мы, товарищи, будем смотреть, чтобы белогвардейцы из Кронштату убегали? – раздался высокий голос с надрывом. Келлер ждал продолжения. Относилось, несомненно, к нему. Пока не поддержал никто.

– Мы сейчас идем, может, свою голову сложить за свободу, – продолжал голос.

Гармошка смолкла.

– Это, товарищи, надруганье, можно сказать, над нами. Любоваться мы, значит, должны этим позором для Красного флота?

– В воду его, – отозвался кто-то, нерешительно пока. – В воду, в воду! – крикнуло несколько голосов.

Из толпы вышел небольшого роста матрос, с ленточкой «Севастополь». Бывший толковый унтер-офицер, по-видимому, как определил Келлер, с подчеркнутым хладнокровием оперся локтем о планшир.

– Вы куда едете сейчас? – спросил матрос.

– По казенной надобности, – ответил Келлер и затянулся папиросой.

– Разрешение есть?

– Есть.

– Покажите!.. – Здесь нет подписи Чрезвычайного комитета по борьбе с контрреволюцией, – сказал матрос тоном придирчивого экзаменатора.

– Скажите, я не знал, – сказал Келлер, ложно оживившись, – я полагал, что достаточно судового комитета. Впрочем, с кем имею честь говорить?

– Что там еще валандаться, – сказал какой-то матрос, по виду кочегар, – в воду иво, чего там! – и вытер себе пальцем нос.

– Позвольте, я уж сам, товарищи, – обернулся к толпе матрос с «Севастополя» с недовольным видом. – Прошу не вмешиваться в мои функции. А так, если каждый станет выступать… с кем имеете честь? Товарищ председателя Чрезвычайного комитета с вами говорит.

И он отступил на шаг, любуясь эффектом.

«Любит иностранные слова, на этом и возьму его», – подумал Келлер.

– Видите ли, товарищ, при данной концепции я никак не могу оказаться ответственным лицом. Новое распоряжение, несомненно, еще не декретизировано, иначе у нас на корабле об этом было бы известно.

Келлер выждал немного. Матрос мучительно старался распознать – была ли в ответе Келлера насмешка или он говорил серьезно.

– В воду! – воплем пронесся чей-то истерический голос. – Мы из-за его проклятого адмирала погибать будем!

– В воду, в воду! – заревела толпа.

Ледокол только что прошел Лесные Ворота. Впереди направо неподвижно застыл на воде большой буй с решеткой вокруг фонаря.

«Прыгнуть в воду самому?.. Побольше остаться под водой?.. Стрелять будут беспорядочно и не целясь… Заплыть за буй с другой стороны и ухватиться за решетку?.. Может быть, пройдут мимо. Пьяные!»

– Я полагаю, что вы как представитель молодой власти особенно должны отстаивать свой авторитет, – сказал он тихо матросу, – иначе получится нонсенс.

Матрос успокоительно мигнул: не беспокойтесь, дескать, не допущу беспорядка.

– Товарищи, – обратился он к толпе, – если самосуд, я сейчас снимаю с себя должность, потому что это непорядок, и ставлю такую альтернативу: либо соблюдение тишины, либо скидаю власть.

Толпа притихла. Высокий кочегар под обаянием великолепных слов приоткрыл рот и замолчал.

Ледокол входил в канал. По сторонам побежали высокие, поросшие травой и покрытые деревьями дамбы.

«Вот тут-то совсем хорошо в воду прыгнуть. Можно затем бежать по дамбе, спрятаться», – неслись у Келлера мысли.

– Я особенно подчеркиваю тот факт, что я еду по казенной надобности, – сказал он значительно матросу. Как-то почувствовал, что наступил психологический перелом. – Для своего корабля.

– Во всяком случае на берег вы не сойдете, – заявил матрос, чтобы не сдаться.

– Я протестую на законном основании, – ответил Келлер с подчеркнутой вежливостью, – но обещаю, что в следующий раз не премину зайти в ваш комитет. Теперь-то я не смогу оправдываться незнанием закона.

Матрос повернулся и отошел. Ему нечего было добавить.