Читать книгу «Ловители неба» онлайн полностью📖 — Александр Гарцев — MyBook.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «ЛЕС, ПЕЧКА И ЧУЖИЕ ЛИЦА»

Середина ноября 1999 года. Загородная база «Сосновка». 20:17.

Погода: за окнами пионерлагеря — сырая, липкая тьма, как разлитый чернильный раствор. Снега ещё нет, но земля промёрзла насквозь, и каждый шаг по ней звучит как хруст стекловаты. Ветер валит сухие листья в кучи, а потом разбрасывает их снова — бессмысленно, злобно, будто ищет что-то потерянное. Температура упала до минус пяти, но сырость пробирает до костей сильнее, чем любой мороз. Небо — низкое, свинцовое, без просвета. Луна прячется, звёзд нет. Только из трубы бывшей столовой валит дым — густой, белый, пахнущий не дровами, а чем-то сладковатым, вязким, похожим на запах перепревшего сена.

Место: заброшенный пионерлагерь «Сосновка» в тридцати километрах от города. В 90-е его закрыли за ветхостью, потом выкупила неизвестная организация, и теперь здесь — штаб-квартира секты «Небесный Улей». Главное здание — столовая, переделанная в общий зал: длинные столы сдвинуты к стенам, в центре — ковры, подушки, низкий круглый столик. Стены обтянуты тканью цвета охры, на них — плакаты с пчёлами, сотами и цитатами: «Ты — часть роя», «Смерти нет — есть переход». В углу — алтарь: большая свеча, горшок с мёдом, фотографии «ушедших», рамки перевязаны жёлтыми лентами. Из динамиков тихо играет музыка — эмбиент, звуки леса, колокольчики. Пахнет воском, мёдом и потом. Много людей — человек двадцать. Они сидят на подушках, некоторые с закрытыми глазами, некоторые перешёптываются. В центре, на возвышении из сложенных одеял, — Олег Шатров. Рядом с ним — Алексей, который приехал сегодня впервые.

1.

Он не должен был здесь оказаться. Утром ещё была лекция, потом разговор с завкафедрой о планах на семестр, потом встреча с Верой, которую он отменил за час до назначенного времени, сославшись на «мигрень». Мигрени не было. Было любопытство. Такое же, какое бывает у мыши, когда она нюхает мышеловку с сыром: пахнет вкусно, но откуда-то изнутри — железом и смертью.

Автобус отправился в пять вечера от здания библиотеки. Люди — тихие, одетые в светлые тона, почти все с термосами и пледами — занимали места молча, будто ехали не на семинар, а на собственные похороны. Шатров сидел впереди, не оборачиваясь. Алексей сел у окна, смотрел, как город превращается в пригород, пригород — в поля, поля — в лес. И чем дальше они отъезжали, тем легче становилось дышать. Или труднее — он уже не различал.

В автобусе к нему подсела Надя — та самая, с горячей рукой. Сегодня она была в белом свитере, без косметики, с зачёсанными назад волосами. На вид ей можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят — возраст стёрся, осталась только скорбь, которая сочилась из каждой поры.

— Боитесь? — спросила она, не глядя.

— Нет, — соврал Алексей. — А надо?

— Не надо. Бояться здесь нечего. Только себя. Но себя бояться полезно — это начало честности.

Она замолчала. Алексей достал из рюкзака книгу «Соты», открыл наугад. Попалась фраза: «Когда ты перестаёшь быть собой, ты становишься всеми». Он закрыл книгу. Ему показалось, что строчки шевелятся, перетекая одна в другую, как… как соты.

2.

В лагере было темно, хоть глаз выколи. Фонари не горели — Шатров объяснил, что «свет портит настройку», и люди шли на ощупь, держась за руки, образуя живую цепь. Алексей шёл между Надей и парнем в толстовке — Кириллом, как он узнал позже. Рука Кирилла дрожала, но не от холода — от возбуждения.

— Вы в первый раз? — спросил Кирилл шёпотом.

— Да.

— Я тоже боялся. А потом понял: здесь настоящее. Там, за забором, — фальшивка. Работа, учёба, долги — всё это не имеет значения. А здесь — имеет. Здесь ты нужен.

— Кому?

— Нам. Рою.

Они вошли в столовую. Тепло ударило в лицо — не сухое, печное, а влажное, как в бане. Музыка обволакивала, воздух был густым, пахло мёдом и травами. Люди сидели на подушках — кто-то медитировал, кто-то тихо плакал, уткнувшись в плечо соседа. Алексей почувствовал себя лишним, но не в том смысле, который привык — «чужой среди своих», — а в том, что он ещё не готов к этому уровню откровенности.

Шатров поднялся на возвышение, похлопал в ладоши. Музыка стихла.

— Дорогие пчёлы, — сказал он. Голос его был тихим, но слышал каждый слог. — Сегодня к нам присоединился новый спектр. Его зовут Алексей. Он преподаватель. Он учит детей, но забыл научить себя. Поприветствуем его.

Все головы повернулись к Алексею. Не враждебно — ласково, как стадо овец смотрит на пастуха, когда тот приносит соль. Двадцать пар глаз. У некоторых — пустых, у некоторых — светящихся, у одной женщины в углу — абсолютно чёрных, без зрачков, как у рыбы.

— Спасибо, — выдавил Алексей. — Я… я просто хочу понять.

— Понимание придёт, — кивнул Шатров. — Но сначала нужно раздеться.

— В каком смысле?

— Снять броню. Ту, что вы носите каждый день. Броню лектора, броню сына, броню мужчины, который знает ответы на все вопросы. Здесь нет вопросов. Здесь только со-чувствие. Вы готовы?

Алексей хотел сказать «нет». Хотел встать, выйти на холод, сесть в автобус и уехать обратно в город, к Вере, к матери, к его душной квартире с видом на гаражи. Но вместо этого он кивнул.

— Готов.

3.

Ритуал назывался «Исповедальный круг». Все сели так, чтобы видеть друг друга. Шатров зажёг большую свечу в центре, поставил рядом горшок с мёдом и фотографии «ушедших» — тех, кто, по словам Шатрова, «перешёл в коллективное сознание». Алексей заметил, что на одной из фотографий — молодая девушка, очень похожая на Надю.

— Мы начинаем с того, кто готов открыться, — сказал Шатров, обводя взглядом круг. Его взгляд остановился на Наде. — Надя, ты поделишься?

Женщина кивнула. Она вышла в центр, села на колени, положила руки на бёдра ладонями вверх. Голос её был тихим, но без слёз.

— Я убила свою дочь, — сказала она. — Не специально. Я просто… не заметила, как она заболела. У неё был жар, а я думала — капризы. Поехала на работу. Вернулась — а она уже не дышала. Врачи сказали: менингококковая инфекция. Счёт шёл на часы. Если бы я вызвала скорую сразу — она бы жила. Я не вызвала. Я убийца.

Алексей оцепенел. Кто-то в кругу заплакал, кто-то протянул руку, чтобы погладить Надю по голове. Шатров сидел неподвижно, с лицом, на котором читалось принятие. Не осуждение, не жалость — именно принятие.

— Ты не убийца, — сказал он мягко. — Ты — человек, который ошибся. И ты уже заплатила. Каждый день. Каждый час. Твой счёт оплачен. Теперь ты можешь быть свободной.

— Я не могу, — прошептала Надя.

— Можешь. Скажи: я прощаю себя.

— Я… — она запнулась, закусила губу. — Я прощаю себя.

— Ещё раз. Громче.

— Я прощаю себя!

— И ещё раз. Для всех.

— Я прощаю себя! — крикнула Надя, и вслед за этим криком из неё вырвалось что-то — не рыдание, не стон, а освобождение, которое можно было услышать даже ушами.

Она упала лицом в ковёр, забилась в конвульсиях, но её тут же обступили другие — обнимали, гладили, шептали: «Ты чиста», «Мы с тобой», «Ты дома».

Алексей смотрел и не мог отвести взгляд. Он знал, что это — манипуляция. Он читал про секты, про вытягивание травмы, про ложное прощение. Но внутри, в том месте, где жил отец, который лежал на полу под простынёй, что-то поддалось. Захотелось выйти в центр. Захотелось сказать: «Я тоже убил. Я не приехал вовремя. Я предал». И чтобы его обняли, погладили по голове и сказали, что он чист.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Алексей, — позвал Шатров. — Ваша очередь?

В кругу повернулись к нему. Глаза — двадцать пар глаз — смотрели с ожиданием. И в этом ожидании не было зла. Было приглашение. Войти. Сдаться. Стать частью.

— Нет, — сказал Алексей, и голос его был чужим, хриплым, как у человека, который долго не пил. — Я не готов. В следующий раз.

— Будет следующий раз? — улыбнулся Шатров.

— Будет.

Он не знал, зачем сказал это. Может быть, чтобы не обидеть. Может быть, чтобы дать себе право вернуться. Может быть, потому что в этом круге, среди этих плачущих, обнимающихся людей, он впервые за два года почувствовал тепло.

Не любовь — тепло.

Но ему показалось, что это одно и то же.

4.

После ритуала пили чай с мёдом. Стол накрыли в соседней комнате — на скатерти с вышитыми пчёлами стояли глиняные кружки, заварник, тарелка с пряниками. Люди улыбались, разговаривали тихо, без суеты. Алексей сел в угол, к стене, чтобы видеть всех.

Кирилл присел рядом.

— Как вам? — спросил он, жуя пряник.

— Странно, — честно ответил Алексей. — Я не привык к такой… открытости.

— Привыкнете. Здесь все свои. Я вот полгода назад был такой же — закрытый, злой. Дома меня не понимали: мать пила, отца не было. Я хотел уйти из жизни. А потом попал сюда. И понял: уйти можно, но зачем, если есть дом?

— Вы считаете этот лагерь домом?

— А что такое дом? — Кирилл откусил ещё пряник, прожевал, задумался. — Дом — это где тебя принимают таким, какой ты есть. Не за оценки, не за успехи, а просто так. Здесь — так. А там — нет.

— А ваша мама? — осторожно спросил Алексей.

— Мама… — Кирилл отвернулся. — Мама не понимает. Она думает, что я в секте. Звонит, орёт, требует вернуться. Но я не вернусь. Она меня никогда не слушала, а здесь — слушают. Олег слушает. Надя слушает. Вы слушаете.

— Я слушаю, — кивнул Алексей.

И поймал себя на мысли, что это правда. Он слушает. И ему интересно. И ему хорошо. И он не хочет домой.

5.

Вернулись в город за полночь. Алексей шёл пешком через мост — ветер с реки дул в лицо, холодный, колючий, отрезвляющий. На середине моста он остановился, посмотрел на тёмную воду. Вода была похожа на ту, что на фотографии отца — чёрная, спокойная, равнодушная.

Ты мог приехать раньше.

Я знаю, папа. Я знаю.

— Но я тебя не предавал, — сказал он вслух. — Я просто опоздал. Это разные вещи.

Вода не ответила.

Алексей достал телефон. Три пропущенных от Веры, два — от матери. Сообщение от Веры: «Ты где? Я волнуюсь. Перезвони».

Он набрал: «Всё хорошо. Был на семинаре. Завтра расскажу».

Отправил. Спрятал телефон.

И пошёл дальше — по мосту, в темноту, в ноябрь, в ту жизнь, которая с каждой минутой становилась всё менее его собственной.

Он не знал, что сегодня пересёк линию.

Не ту, на мосту — другую, внутри.

И обратной дороги уже не будет.