Внезапно весь корабль содрогнулся, будто от удара гигантского подводного молота. Со стороны корпуса раздался оглушительный, металлический визг и треск ломаемого титана. Снаружи донесся мысленный крик последнего стражника, Леода – не страха, а яростной решимости и предупреждения, обрывающегося на полуслове. Затем – тишина. На мгновение. И потом – нарастающий, металлический скрежет, словно десятки глыб стали терлись друг о друга.

«Они здесь! – мысленный голос Орлока прорвался к ним, на этот раз без привычной язвительности, полный чистой, животной тревоги и яростной готовности к бою. – Вся эта мертвая железяка, весь этот хлам – оживает! Проклятье! Это ловушка! Они в иле! Они повсюду!»

Рифа метнулась к выходу из каюты, ее лицо исказилось гримасой чистого, неприкрытого гнева.

«Оставайтесь здесь! Добудьте знание, ради чего мы сюда пришли! Это наш долг перед павшими!» – И она скрылась в облаке поднятого со дна ила, рваных обрывков органики и теней, рванув на звук боя.

Элвин и Айлия остались одни в каюте, в сердце пробуждающегося корабля-призрака, под аккомпанемент нарастающего ада снаружи.

А снаружи гремела битва, столь же страшная, сколь и безмолвная. Не было слышно криков боли или ярости – лишь лязг оружия о живой, искаженный металл, яростные, сдавленные ментальные вопли Орлока, тяжелое, прерывистое, хриплое дыхание Рифы и глухие, бездушные, механические удары пробуждающихся корабле-тварей – Мор'готов, как именовали их Глубинники в своих самых жутких, шепотом передаваемых сказаниях. Порождений тьмы и скверны Сайл'Нара, слепленных из обломков кораблей, костей давно умерших моряков, окаменевшего ила, ржавчины и самой гнили, что была плотью их повелителя. Они были неуклюжими, уродливыми, лишенными всякой элегантности и гармонии первоисточника, но многочисленными и нечувствительными к боли или страху. Их конечности-манипуляторы, сращенные из обломков рангоута, острых как бритва кусков обшивки и костяных отростков, разили с чудовищной, неодушевленной силой, способной сокрушить скалу. Их «тела» были горами хлама, оживленного злой волей. Их пустые глазницы, сложенные из темных камней и обломков стекол, светились тусклым, зловещим фиолетовым светом Скверны и были устремлены на живых с одной-единственной, неумолимой целью – полного уничтожения. Их безмолвное, неостанавливаемое шествие было подобно шествию мертвецов из древнейшей саги о конце времен, олицетворением самого распада.

«Быстрее! – мысленно, сквозь стиснутые зуба, крикнула Айлия, прижимая ладони к ледяному, безжизненному кристаллу. Ее лицо было бледным от напряжения, на лбу выступили капли пота. – У нас есть минуты, если не секунды! Он не отвечает! В нем нет жизни!»

Она закрыла глаза, вкладывая в древний артефакт всю силу своей воли, всю свою магию, унаследованную от матери, пытаясь силой разжечь в нем уснувшую искру жизни, заставить его подчиниться. Кристалл в центре слабо вспыхнул, озарив ее отчаянное, сосредоточенное лицо синим, призрачным, холодным светом, но тут же погас, словно высосавший всю ее энергию и выплюнувший ее обратно. Силы, что питала его века назад, не было. Он был мертв, как и его создатели.

Элвин видел, как темнеет ее лицо, как подкашиваются ноги. Он оттолкнул ее, не грубо, но решительно, и прижал свои собственные ладони к холодному, безжизненному камню. Он не пытался заставить его работать силой воли или магией, которой не обладал. Вместо этого он отдался инстинкту. Зову своей крови. Он чувствовал холод мертвого металла, тишину смерти, вкус векового ила. Он закрыл глаза и сосредоточился не на артефакте, а на воде, его окружавшей. На памяти, что хранила эта вода. На отголосках того, что она видела и слышала тысячелетия назад. Он слушал ее песнь. Песнь о великом походе, о гордых кораблях, о тайне, которую они везли. Он искал в воде не силу, а память.

И камень отозвался.

Не на силу, а на зов. На признание.

Трещины в кристалле вспыхнули ослепительно-золотым светом. В воздухе проступил голографический образ – не карта, а одна-единственная, сложная руна Ва’лар, символ места, и рядом – строки координат. Они повисели мгновение и погасли. Кристалл снова стал темным и мертвым.

Элвин успел запечатлеть их в памяти. Это был не путь к Сердцу, а подтверждение, предупреждение, отголосок древней трагедии.

В этот момент дверь в каюту с оглушительным грохотом распахнулась, сорвавшись с почерневших от времени петель. На пороге, истекая черной, вязкой кровью из глубокой раны на боку, стояла Рифа. Ее доспехи были помяты, один рог на шлеме сломан. За ее спиной бушевало самое пекло сражения.

«На выход! Сейчас же!» – ее ментальный клич был полон боли, ярости и непререкаемой команды.

Это был безумный, отчаянный рывок сквозь ад. Они прорвались наружу, мимо темного пятна на полу, где пал Леод, мимо яростно сражающихся Орлока и Рифы, прикрывавших их отступление. Орлок, казалось, обезумел от боя, его трезубец описывал смертоносные дуги, откалывая куски от тел Мор'готов. Рифа, превозмогая боль, прикрывала его слепые зоны. Вода вокруг бурлила от обломков, теней и ломающегося под давлением металла.

Когда они вырвались в узкий туннель, ведущий прочь из усыпальницы, и последние содрогания битвы остались позади, наступила оглушительная, гулкая и давящая тишина. Их было теперь всего четверо: Элвин, Айлия, Рифа и Орлок. Последний стражник погиб, приняв геройскую смерть в темных водах забытой всеми могилы.

Орлок, тяжело дыша, опираясь на трезубец, уставился на Элвина свирепым, источающим ненависть взглядом. Черная кровь тварей медленно стекала с его доспеха.

«Ну? И что ты там нашел, что искал полукровка?» – его ментальный голос был шипящим и опасным.

«Подтверждение, – мысленно, устало, но четко ответил Элвин. – И предупреждение. Князь Элтарион шел туда же, куда и мы. К Садам Костей. Но его флот пал, не достигнув цели. И пал не просто так. Его погубило то, что охраняет подступы к Сердцу. Не просто стражи Ва’лар. Нечто иное. Нечто, чью печать мы здесь видели.»

Он перевел взгляд на Рифу, которая, стиснув зубы, пыталась зажать свою рану. Ее лицо было суровым.

«Знание не изменит нашего курса, – мысленно произнесла она, и в ее голосе не было сомнений. – Дорога одна. Через Леса Забвения – к Садам Костей. Но теперь мы идем туда, зная, что тропа вымощена не только костями древних чудовищ, но и кораблями тех, кто был могущественнее нас. Будьте готовы. Скверна, что мы видели здесь, – лишь бледная тень того, что ждет нас впереди.»

Она выпрямилась, собрав волю в кулак, и указала трезубцем в черноту уходящего вперед туннеля.

«Вперед. К Сердцу, что бьется в груди мертвых миров. К Садам Костей».

Они двинулись в путь, оставив позади молчаливую усыпальницу кораблей и павших товарищей. Элвин чувствовал тяжесть нового знания – не надежды, а гнетущей уверенности в том, что их ждет в конце этого пути. Путь был указан. И он вел в самое сердце Тьмы.

Глава Двадцать третья: Ядро Земли

В Белой Башне Летописцев, этом последнем оплоте разума и памяти против надвигающегося мрака, царило напряжение, густое и тягучее, как смола, сочащаяся из треснувших древних деревьев в Лесах Воспоминаний. Обычная благоговейная тишина святилища знаний, нарушаемая лишь шелестом вековых страниц, скрипом перьев и мерными шагами дежурных послушников, была мертва. Ее сменил гулкий, приглушенный гомон тревожных споров, долетавший из-за резных дубовых дверей Зала Совета, нервный перезвон сигнальных колокольчиков, оповещающих о прибытии и отбытии гонцов, и тяжелое, частое дыхание тех, кто вглядывался в горизонт, ожидая вестей. Воздух, веками пропитанный запахом старого пергамента, пчелиного воска и сухих целебных трав, теперь горчил от испарений человеческого страха, пота и дурных предчувствий.

Вести, приходившие с дальних границ и из прибрежных поселений, были одна мрачнее другой и ложились на стол Верховного Летописца тяжелым свинцом. Твари Лордора, некогда бродившие унылыми и разрозненными ордами, словно стаи голодных псов, теперь двигались с пугающей, неживой целеустремленностью. Они более не были просто хищниками – они стали слепыми, послушными щупальцами единого, могучего, неумолимого сознания. Они не просто нападали – они методично выжигали, оскверняли источники, превращали плодородные земли в ядовитые топи, стирая с лица Этерии все, что могло дать приют, пищу или тень надежды.

В Главной Картографической, под высоким сводом, расписанным фресками звездных карт, созданных первыми Ва’лар, Ормэйн стоял неподвижно, словно изваяние мудрого короля древних времен. Он взирал на огромную, мерцающую таинственным внутренним светом карту Этерии. Сама карта была чудом искусства и магии: высечена на отполированной до зеркального блеска плите черного мрамора, добытого в недрах Самых Глубоких Пещер, и инкрустирована золотом великих городов, серебром речных путей, сапфирами озер и кровавыми рубинами зон отчуждения. Его лицо, обычно хранящее непроницаемое спокойствие бездонного горного озера, было изборождено новыми, глубокими морщинами заботы, а в глазах, видевших больше, чем кому-либо из ныне живущих, плелась тяжелая, кропотливая работа мысли, пытающейся разгадать замысел врага.

Рядом с ним, тяжело опираясь на свой знаменитый посох из черного дерева Ур-Тангара с набалдашником в виде сокола, выточенным из цельного горного хрусталя, стоял Элбер. Единственный глаз старого летописца, похожий на отполированный кремень, сурово и безжалостно следил за перемещениями алых, словно капли свежей крови, меток – отметин активности Тени, которые появлялись на карте сами собой, повинуясь скрытой, мрачной магии, встроенной в плиту ее создателями.

– Они концентрируются, Ормэйн, – хрипло произнес Элбер, его палец с костяным суставом ткнул в район Туманного Перевала – высокогорного прохода, отделявшего внутренние fertile долины от диких побережий. – Смотри. С севера и с юга. Они стягивают силы, словно воду в чашу. Зачем? Штурмовать Перевал – безумие. Это неприступная твердыня.

– Неприступная для армии людей, – тихо возразил Ормэйн. – Но не для того, кто может повелевать самой природой. Мы исходим из того, что враг мыслит, как мы. А он мыслит иначе. Он ищет не слабые места в наших стенах. Он ищет слабые места в стенах мира.

Не говоря более ни слова, он развернулся и зашагал прочь от карты, его длинные серые одежды развевались за ним, словно крылья встревоженной птицы. Элбер, не прекращая ворчать о «бредовых догадках» и «пустой трате времени, которого у них и так нет», тем не менее, с упрямой верностью старого солдата поплелся за ним, его посох отстукивал на камнях сердитый и нетерпеливый ритм. Они миновали несколько постов безмолвной стражи, чьи лица под закрытыми шлемами были непроницаемы, и спустились по узкой, уходящей вглубь спирали лестницы, высеченной в теле самой скалы. Воздух с каждой ступенькой становился холоднее и суше, теряя привычные запахи Башни и наполняясь стерильной прохладой камня и едва уловимым, щекочущим ноздри запахом озона – верным признаком работы древних и мощных защитных чар. Наконец, они остановились перед ничем не примечательным участком стены, если бы не массивная дверь из черного эбенового дерева, испещренная выцветшими от времени рунами Ва’лар. Это была та самая, описанная в хрониках и известная лишь немногим, потаенная секция Глубинных Архивов – «Сердце Памяти», запертая на физические запоры из вулканической стали и сложнейшие заклинания, чье прикосновение могло испепелить непосвященного.

– Опять ты тянешь меня в свое логово, Ормэйн? – старый летописец с раздражением смахнул серебристую, словно испытанную веками паутину с резной двери из черного эбенового дерева, на которой были вырезаны сцены сотворения мира и усмирения стихий согласно учению Ва’лар. – Снова твои «теории заговора»? «Сердцевина». «Ядро Земли». «Стабильность планеты». Сказки! Сказки для зеленых учеников, чтобы пугать их у огня в долгие зимние ночи! У нас война на пороге, Башня готовится к последней осаде, а ты копаешься в прахе тысячелетий!

– Не сказки, Элбер, – голос Ормэйна прозвучал устало, но в нем не было и тени сомнения или сожаления. Дверь перед ним отворилась беззвучно, повинуясь не прикосновению, а силе его воли, признающей в нем хозяина. – Последний рубеж обороны. Защитный механизм, встроенный в саму плоть мира, в его кости и кровь. Ва’лар, наши предшественники, наши… благодетели и учителя, не просто строили летающие города и любовались звездами с вершин своих хрустальных башен. Они… лечили планету. Залечивали раны, нанесенные ей на заре времен, в Эпоху Великого Разлома, когда сама реальность трещала по швам от гордыни древних. Они были не богами, но врачами мироздания, садовниками, выхаживающими умирающий сад.