Духовная биография

(Духовная биография в полилогах. Прелюдия)

ИСТОКИ

Юрий Николаевич Честных родился 6 августа 1924 года в Орле, в семье инженера. Он рос среди книг обширной домашней библиотеки. Семья, высоко ценившая литературу и музыку, заложила в нём глубокое уважение к знаниям и красоте. С ранних лет решающее влияние на формирование его нравственного стержня оказала мать. Мария Владимировна обладала тем самым «зрячим сердцем» — внутренним органом духовного зрения, безошибочно отличающим добро от зла по сердечному импульсу. Её «взгляд сердца» всегда был направлен на глубинное понимание, и, будучи живым воплощением чуткости, она создавала пространство, в котором пробуждалась и крепла совесть сына. Её пример, а также безусловное принятие и вера в неповторимость стали для Юрия Николаевича первым уроком «человековедения»: он учился «видеть сердцем», наблюдая за тем, как это делает она. Не случайно среди главных качеств женщины и матери он особенно выделял способность «сохранить сердце, способное любить» — этот образ с детства стоял у него перед глазами. «Мама до последних дней была совестью моей!» — говорил он. От неё же унаследовал он привычку вести личные дневники. Материнское сердце было тем источником, из которого он всю жизнь черпал силу и к которому постоянно возвращался для проверки собственной совести.

Мария Владимировна сумела создать в доме атмосферу, где ценность любви, доброты и правды оставалась абсолютной, что требовало огромной внутренней цельности. Её безграничная нежность сочеталась с нравственной стойкостью, а сама её жизнь служила для сына нравственным камертоном. Интуитивно она применяла то, что он позже назовёт «воспитанием через доверие»: безошибочно чувствуя, когда нужно проявить твёрдость, а когда — отступить перед природной любознательностью и «ершисто-непокорным» характером мальчика, она создавала условия, в которых он сам убеждался в верности того или иного шага. По сути, роль матери в формировании педагогики Ю. Н. Честных была, возможно, больше, чем у цитируемых им классиков. Она оказалась той самой «живой водой», тем живым примером, который делает её подлинным соавтором его будущей системы. Любовь и совесть были для неё ежедневным способом существования, и этот впитанный с детства опыт «зрячего сердца» Юрий Николаевич позже перевёл на язык педагогики. Её материнство было непрерывным «духовным акушерством», методику которого он разрабатывал всю свою жизнь. Она направляла его в познании мира и самого себя.

Особую роль в его жизни сыграла младшая сестра Эльвира. Её рождение, когда Юрию было пять лет, стало для него первой школой заботы, терпения и ответственности. Общение с сестрой естественно пробудило в нём главные качества воспитателя: оберегать, помогать, учить, уступать и находить общий язык. Наблюдение за её врождёнными качествами стало бесценным опытом: видел её искреннюю любознательность и стремление к познанию.

Природную живость ума, пытливость и независимый дух разглядела и бережно взрастила первая учительница, ставшая важнейшим союзником: «С характеристикой, которую дала моим родителям согласен, — вспоминал он. — А она, мудрый шестидесятилетний человек, увидела, что я, здоровый, бедовый, любознательный, способный, схватывающий всё на лету, круглым отличником никогда не буду, потому что из породы увлекающихся и ершисто-непокорных. Бесконечно благодарен ей, что эти стержневые качества она не только не подавляла, а всемерно поощряла и развивала».

Наблюдения за сестрой и ранняя встреча с мудрым педагогом содержали в себе зёрна его будущего подхода к воспитанию.

Юность его была наполнена множеством увлечений: неутомимая любознательность, пытливый ум находили выражение в самых разных сферах — от медицины до техники. Он был подающим большие надежды шахматистом, стал чемпионом города среди подростков и однажды, приняв участие в сеансе одновременной игры на десяти досках, обыграл даже гроссмейстера. Занимался разными видами спорта (будучи физически сильным, овладел базовыми приёмами восточных единоборств), был «юным ворошиловским стрелком», сочинял стихи, повести и рассказы, пробовал силы в композиторском искусстве. По примеру матери вёл личные дневники, наполняя их мыслями, сомнениями и открытиями.

В 14-15 лет он запоем прочитал «Овода», «Мартина Идена», «Как закалялась сталь», «Педагогическую поэму», трилогию Горького Уже тогда, ещё до войны, он поставил себе цель, которую упрямо выполнял всю жизнь: «ни минуты даром потерянного времени, ни минуты без самоусовершенствования, без движения вперёд — всё в жизни, и прежде всего встречи с людьми, использовать для своего развития, для лучшего понимания жизни».

Уже в восьмом-девятом классах его способность делать множество дел поражала окружающих: «...я успевал делать значительно больше других. Больше, чем мои сверстники, читал, самостоятельно и довольно основательно изучил немецкий язык, который так потом, во время войны, мне пригодился». К началу войны он уже свободно говорил на одном из немецких диалектов. Позже он вспоминал, как однажды, выполняя задание в глубоком тылу противника, переодетый в немецкую форму, заметил с товарищами приближавшийся к дому грузовик с эсэсовцами - карателей вызвал сбежавший сын хозяина. Остальные разведчики прикинулись спящими, а он сел за рояль и запел «Ich grolle nicht» Шумана. Ворвавшись в дом, командир эсэсовцев опешил: перед ним был офицер выше званием, спокойно игравший и певший. Немец оказался меломаном, завязался короткий разговор, и вскоре каратели, обругав хозяина за ложную тревогу, уехали.

А вот как он описывал широту своих увлечений: «Чем только в жизни я ни занимался и ни увлекался: техникой, медициной, точными науками, литературой, музыкой, иностранными языками, туризмом, многими видами спорта, фотографией, театром, шахматами, овладевал даже искусством гипнотизера и т. д. и т. п. Знакомые, близкие родственники и даже кое-кто из друзей меня часто упрекали: «распыляешься, ничего не достигнешь, разве можно в наш век так разбрасываться, займись чем-то одним». А я чувствовал себя счастливым от сознания, что все могу, что не от счастливой судьбы, а от меня, только от меня зависит абсолютно все». Позже свой сознательный выбор профессии разведчика он объяснял тем же: «не ждать милостей от судьбы, а решать проблему жизни и смерти самому, всегда в жизни в первую очередь надеяться на себя, верить в свои силы, изучать себя с целью найти еще не открытое и развить то, что в развитии нуждается, — без чего ты еще не такой счастливый, каким мог бы быть».

Он считал, что истинно духовный человек всегда немного вдохновенный поэт, ведь творчество — это мост между душой и миром. Весь этот поток увлечений постепенно складывался в единое целое: каждое занятие становилось гранью, в которой отражались его устремлённость и творческое отношение к жизни.

Так, ещё юнцом, он нащупал контуры того, что позже назовёт своей «Лестницей счастья»: честное трудолюбие, творческое горение и, как вершина, - умение «найти себя среди других» через бескорыстное служение. Но это была пока лишь теория, юношеская мечта. Её подлинную, огненную проверку и глубочайшее подтверждение он обрёл позже - в аду войны, где на грани жизни и смерти ему открылась та сила, что стала краеугольным камнем всей его будущей педагогики.

Трудолюбие - первый порожек крутой лестницы, ведущей к счастью, - он уверенно преодолел ещё в школе: «Спасибо матери, отдавшей меня в музыкальную школу и настоявшей, чтобы я её не бросил. Фортепиано учило меня усидчивости, бережливому отношению ко времени, пониманию, что лень — это духовная смерть. На себе убедился, что в раннем детстве все методы, даже принуждение (!), хороши, если их конечная цель — воспитание трудолюбия».

Ко второй ступени - творческой жизни - он пришёл к шестнадцати годам и прочно на ней утвердился. Это было особое отношение к жизни, о чём он говорил: «второй порожек лестницы счастья, бесспорно, — творческое начало в каждом деле, способность не только творчески работать (этого, убежден, для подлинного счастья мало!), а ТВОРЧЕСКИ ЖИТЬ. Перефразируя известные слова, скажу так: кто не творит, тот коптит, а не торит. У меня, к счастью, зуд к творчеству проснулся рано и проявлялся он во всем, даже в мелочах. Я не терпел, например, в своем классе зубрежек, органически не переваривал бездумное списывание, презирал шпаргалки и шпаргалящих, смеялся (часто в глаза, вызывая конфликты) над учителями, которые сами шпарили по учебнику. Я просто не мог заставить себя в письменных работах по литературе что-то, кроме цитат, списывать, говорить не своими словами. Да, именно в школе еще интуитивно, но всё больше и больше я стал осознавать, что начало творчества — в органическом нежелании жить чужим умом, в сопротивлении этому, даже когда заставляют»