Читать книгу «Вирусолог: цена ошибки. Об аварии, которая произошла в российской лаборатории особо опасных инфекций» онлайн полностью📖 — Александра Чепурнова — MyBook.
image

Глава 7. Аварии

Большинство работавших с большими объемами инфекционного материала рано или поздно попадали в лабораторные аварии различного уровня тяжести. Аварией в институте называли лабораторное заражение или происшествие, имеющее высокий его риск. Как ни странно, первый вопрос, возникающий при этом у сотрудника, – сообщать ли об аварии руководителю работ и в отдел биобезопасности. Для рассмотрения каждой аварии собиралась режимная комиссия, и доминировавшие там чиновники всегда применяли к потерпевшему максимум возможных процедур, не считаясь с реальным уровнем опасности. Это означало, что к допустившему аварию будет применен максимальный период карантина (21 день) в инфекционном изоляторе, введение иммуноглобулинов, которые, в свою очередь, могли спровоцировать сывороточную болезнь, напоминающую симптомами геморрагическую лихорадку. К этому, как правило, добавляли интерферон, провоцирующий температурную реакцию, и «Виразол»[10], также обладающий высокой реактогенностью[11]. Все это вместе вызывало реакцию, трудно отличимую от начала болезни, и провоцировало увеличение доз применяемых препаратов, подключение гемосорбции[12] и плазмафереза[13]. Правда, последние процедуры, как правило, быстро снимали неспецифические реакции организма. Становилось ясно, что никакой болезни нет, но трехнедельный карантин в изоляторе все равно был обеспечен. Кроме этих «удовольствий» исследователю причиталось административное наказание, поскольку инструкции были составлены так талантливо, что ничего невозможно было сделать, не нарушив их. Поэтому любая авария совпадала с невыполнением какого-нибудь пункта инструкции, что давало основание чиновнику от биобезопасности, никогда не державшему в руках вируса, фарисействуя о том, что «каждая буква написана кровью», готовить приказ о наказании, а то и об отстранении от работы очередного пострадавшего.

Алексей сталкивался совсем с другим подходом, когда режимную комиссию составляли работающие руководители с огромным опытом и знанием реального риска по каждой манипуляции и возбудителю. Приняв решение, соответствующее уровню опасности, они проводили в лабораториях анализ аварии и принятых мер по ее локализации. У летчиков это называется разбором полетов и лучше всякой инструкции учит правильно анализировать ситуацию и принимать оптимальное решение. С годами рост бюрократических тенденций раздавил систему, перестраховка стала нормой реакции руководителей всех уровней, и хотя есть понимание, что чрезмерная защита может дать обратный результат, чиновник твердо знает, что за нее не накажут.

Когда приступили к работам с вирусом Эбола, один из перестраховщиков ввел ношение пневмокурток в «грязной» зоне[14]. В них приходилось находиться независимо от того, собираешься работать непосредственно с вирусом или нет. Зашел в зону – будь любезен надеть. Куртка представляла собой часть костюма, защищавшего только органы дыхания, с полурукавами, заканчивающимися плотными резиновыми манжетами, и таким же поясом. Человек средней комплекции снять самостоятельно ее не сможет. Было совершенно очевидно, что все это не только бессмысленно, но и рано или поздно закончится печально. Однако к специалистам не прислушивались, точнее, не желали прислушаться, потому что в таком случае нужно было взять на себя ответственность и отменить ношение курток. Это было сделано лишь после того, как одна из сотрудниц потеряла сознание во время перехода по коридору, когда не была подключена к воздухораздаче и, выронив загубник, задохнулась, не приходя в сознание.

Поэтому при каждой аварийной ситуации пострадавший в первую очередь анализировал уровень опасности и, если она представлялась недостаточно серьезной, не докладывал о происшествии, хотя пристально следил за собой, отсчитывал карантинные дни, внимательно термометрировался, заводил дома отдельную посуду и старался меньше контактировать с домашними и знакомыми. И все время мучился сомнениями, правильно ли оценил уровень риска, пойдя на сокрытие аварии.

Алексей в своей лаборатории категорически с этим боролся, предупредив сотрудников, что любой, кто скроет от него аварию, будет уволен. В то же время сотрудники знали, что без достаточных оснований он не позволит их изолировать или проводить превентивное лечение и в случаях, не вызывающих опасения, будет биться за своих людей до последнего. Отстаивание своих взглядов на методы воспитания специалистов по работе с особо опасными инфекциями постепенно создало Алексею репутацию буйного и даже скандального руководителя.

Впрочем, иногда события развивались так, что человек поневоле становился заложником событий и инструкций. Алексей и сам попадал в такую ситуацию. Однажды, пытаясь разработать метод получения высококонцентрированного очищенного вируса для обеспечения молекулярно-биологических исследований, Алексей гомогенизировал[15] печень обезьяны, погибшей от заражения. После центрифугирования гомогената образовавшийся плотный осадок инфицированных тканей он залил дезинфектантом непосредственно в полулитровом центрифужном стакане и оставил для дезинфекции на сутки, как того и требует инструкция. На следующий день Алексей достал стаканы из передаточной камеры бокса, вытряхнул содержимое в контейнер для автоклавирования[16] и начал очищать их ершиком. Вдруг он понял, что прилипшие к стенкам стакана остатки тканей имеют не темный от воздействия хлорамина цвет, а исходный, кроваво-красный. Видимо, ткани при центрифугировании уплотнились, и хлорамин не смог проникнуть в глубокие слои. Формально все было сделано по инструкции, в литературе случаев аэрозольного заражения вирусом Эбола не описано – мало ли что показалось, – и Алексей отбросил мешавшие ему мысли. Вечером, однако, они вернулись, и, тщательно их проанализировав, Алексей понял, что его позиция небезупречна, а шансы заразиться не так уж малы. На следующий день он проконсультировался у группы аэрозольных исследований, несколько раньше приступившей к работам на его этаже. Коллеги показали результаты экспериментов по инфицированию животных аэрозолем вируссодержащей суспензии – они были малоутешительны. Правда, Алексей был в респираторе, но без пневмошлема, то есть слизистая глаз не была защищена.

Докладывать уже было поздно: ему бы обязательно инкриминировали сокрытие, а это чревато отстранением от работы. И никакая формальная правота не поможет. Мудрость созданной системы чиновничьего контроля над биобезопасностью в том и состояла, что исследователь всегда виноват, а чиновник ему судья. Анализ события и обучение персонала на его примере просто выпадали из контекста.

Алексей отменил все планерки и встречи на ближайшие 16 дней, на работу и с работы ходил пешком, а придя в корпус, сразу переодевался и заходил в грязную зону, где ношение респиратора и других средств индивидуальной защиты не нужно было мотивировать. Жене ничего не сказал, но перешел жить в отдельную комнату, питался и посуду держал отдельно.

Жена, тоже работавшая в институте, все поняла сразу, но ничего не спрашивала, держалась мужественно, и только застывший в глазах страх выдавал ее состояние.

С седьмых суток, наиболее частого дня окончания инкубационного периода заболевания, начался настоящий кошмар: несколько раз в день Алексей находил у себя характерные признаки начала болезни. Когда через некоторое время успокаивался и обнадеживался, появлялись новые. То начинали пальпироваться лимфоузлы, то вдруг тошнило. На восьмой день появилась сыпь на предплечьях, на десятый – поднялась температура. Он собрал всю доступную литературу, где были описаны симптомы лихорадки и ее клинические проявления, и поминутно сверялся. Выросший в семье убежденных коммунистов и ранее ходивший в церковь только на экскурсию, коряво, но искренне молился.

Описанные в литературе 16 дней карантина наконец миновали, и стало ясно, что в этот раз повезло. Облегчение было огромным. Алексей упивался каким-то удивительным чувством уверенности в завтрашнем дне, свободой от страха, легкостью в мыслях. Как все хорошо! Не надо шарахаться от приятеля, протянувшего при встрече руку для пожатия, искать причину для отказа от приглашения в гости, выставлять за дверь друзей собственных детей, пришедших к ним в гости, а главное, можно больше не бояться. Так прошло несколько дней, и вдруг на утреннем медосмотре послышалось что-то очень знакомое.

Продемонстрировав медсестре целостность кожных покровов и спокойное состояние лимфоузлов, Алексей сунул под мышку градусник и подсел к своему приятелю, тоже завлабу. Они начали обсуждать какие-то второстепенные вопросы, и Алексей мысленно погружался все глубже в планы работ, как вдруг его внимание привлекла какая-то фраза. В ней было что-то неискреннее и одновременно хорошо знакомое. Лениво, как бы между делом приятель начал уточнять наиболее характерные первичные клинические проявления геморрагической лихорадки Марбург. Слишком свежи были собственные переживания и интерес к этим самым клиническим проявлениям. Слишком уж между делом задавался вопрос.

– Дружище, ты ведь не зря задаешь мне вопрос? Рассказывай, что случилось, вместе посчитаем шансы.

Они зафиксировали температуру (медосмотры проводились дважды в день, утром и вечером) и отправились сводить баланс. А баланс был неважный. Во время работы в виварии приятель порезал руку о разбитый стакан.

– Как же ты умудрился с битой посудой работать?

– Замочил в емкости с хлорамином этот стакан, затем туда же погрузил инструменты и бутылки из-под среды. Тут понадобился стакан. Я его вынул, а у него край надколот. Деваться некуда: другого стакана не было, а нужен позарез. Я его начал передавать из бокса, зацепился за край форкамеры и разрезал перчатки и перепонку между пальцами.

– Если ты успел прополоскать стакан в хлорамине, это не страшно.

– За стакан я спокоен, а вот в перчатках не уверен. Я в них отбирал животных из садка.

– Сколько дней животные сидели после инфицирования?

– Был третий день, вводили тысячу летальных доз.

– Плохо.

В начальный период работ Алексей изучал возможность выделения вируса животными, инфицированными вирусом Марбург. Даже что-то опубликовал на эту тему. И знал, что на четвертый день при такой заражающей дозе вирус обнаруживается в слюне и экскрементах в приличных количествах.

– Почему не проинформировал биобезопасность?

– Ты же знаешь, у меня замечание в формуляре и предупреждение. Если бы сообщил, меня не только отправили бы в изолятор, но и отстранили бы от работы на квартал. И экспериментам, которые я веду уже три месяца, конец. А я в них душу вложил.

– Ну экспериментам-то пропасть бы не дали.

– Как же! Забыл историю с мини-свиньями?

Действительно, была такая история. Руководство сгенерировало идею, что, поскольку по многим показателям крови и других тканей свиньи имеют высокое сходство с человеком, хорошо бы иммунизировать их вирусом Эбола и получить иммуноглобулины для профилактики. Один из сотрудников взялся за реализацию. Раздобыл мини-свиней, занес их в инфекционный виварий, приспособив шкафы для содержания. Мини-то они мини, но килограммов десяти достигали. Работать в изолирующем костюме хуже, чем со свиньями, только с обезьянами: если они убегут из клетки, сразу прыгают на трубопровод и сидят там, скаля зубы и кидаясь фекалиями, когда начинаешь за ними гоняться. Так вот, ввел он мини-свиньям вирус. Свиньи к Эболе невосприимчивы: сидят себе, иммуноглобулины для нас нарабатывают. Через месяц этот сотрудник ввел им еще вирус и уже раскатал губу, как много иммуноглобулинов получит и сделает и диагностический, и профилактический препарат. Тут один функционер из биобезопасности этих свиней и обнаружил. Оказывается, разрешения на работу со свиньями нет. С морскими свинками есть, а со свиньями нет. Даже с крысами можно – они лабораторные животные, а значит, инструкцией разрешены. Адекватный человек с инфицированными Эболой крысами работать не полезет – смертельный номер. Но нигде не написано, что свиньи – это лабораторные животные. «Немедленно уничтожить!» Сотрудник пытается отстоять свой труд и дело. Давайте, говорит, неделю просто покормим, пока после второй иммунизации количество иммуноглобулинов вырастет, и тотально заберем кровь. Это, конечно, не гипериммунная сыворотка, но хоть что-то. Не-е-е-т, говорят. Вдруг при отборе что-нибудь случится. Гори они синим пламенем, твои труды. Ах, ты не хочешь выполнять дурацких приказов? Тогда тебя вообще от работы в зоне отстраняем, а свиней усыпить: в хлорамин, автоклав и в печь!

Возразить другу было нечего. Сдавать его – бесчестно. Договорились, что вместе будем отслеживать самочувствие и при первых подозрительных признаках примем меры к изоляции.

О таких скрытых случаях Алексей узнавал, как правило, задним числом – их было немало. Часть людей, пережив серьезный стресс, уходили из лабораторий, работавших с опасными вирусными инфекциями. Другие оставались: интерес к исследованиям заглушал страх. Но при неочевидных случаях вопрос, сообщать или нет, мучил многих, иногда выливаясь почти в курьезы.