Глава вторая
Назад, в прошлое

В июле 1945 года Воронов снова ехал в Берлин. Война опять обступала его со всех сторон. Правда, теперь не раздавались винтовочные выстрелы, не частили автоматы и пулеметы, не слышались разрывы бомб и снарядов. Но ведь и на войне, окончившейся немногим более двух месяцев назад, тоже бывали минуты, а то и целые часы, когда в лица солдатам молча смотрели пустые или наполненные водой темные глазницы воронок, мертвые развалины домов…

Воронов ехал в купе жесткого вагона. Соседями его были майор в форме пограничных войск и двое армейских офицеров – капитан и старший лейтенант.

Поезд останавливался редко и проделал путь до Берлина менее чем за двое суток. Когда Воронов в середине мая возвращался из Берлина в Москву, он добрался до дома лишь к исходу четвертого дня.

Обо всем успели переговорить между собой четверо попутчиков, но один вопрос так и оставался без ответа: зачем все они едут сейчас в Германию. Как только Воронов касался этого вопроса, в купе возникало странное, неловкое молчание.

После разговора с Лозовским Воронову было в общих чертах известно, зачем он едет. Но почему в его командировке, кроме Берлина, упоминался еще и Потсдам? И главное, зачем, с какой целью шел в Германию этот поезд, полный солдат и офицеров? Ведь сейчас тысячи, десятки тысяч солдат двигались как раз в обратном направлении!

Почему в этом поезде так много пограничников? Наконец, для какой цели их посылают именно в Потсдам?

Однако все попытки Воронова получить ответ на эти вопросы ни к чему не приводили.

С чего ему самому надо начинать по приезде в Берлин, Воронов хорошо знал. Прежде всего он должен направиться в восточный район города – Карлсхорст. Здесь, в двухэтажном сером невзрачном здании, бывшем немецком военно-инженерном училище, недавно произошло событие, которого мучительно ждали миллионы людей на земле, – была подписана капитуляция «Третьего рейха». В Карлсхорсте Воронов уже бывал. Добравшись до Берлина на второй день после взятия немецкой столицы советскими войсками, он – собственный корреспондент Совинформбюро – присутствовал на церемонии капитуляции.

Вплоть до своего отъезда из Берлина Воронов каждый день посылал в Москву корреспонденции и фотографии. Приказы советской военной комендатуры следовали один за другим: о снабжении населения Берлина продовольствием, о восстановлении коммунального хозяйства столицы, о молоке для берлинских детей…

Именно в те дни из Советского Союза в Берлин поступили десятки тысяч тонн муки, картофеля, сахара, жиров. На множестве фотографий Воронов запечатлел раздачу продуктов городскому населению.

Обо всем этом он вспомнил сейчас потому, что, как и в прошлый раз, все для него должно было начаться с Карлсхорста. Там по-прежнему располагался штаб маршала Жукова, а также некоторые отделы политуправления бывшего фронта, а теперь – группы советских оккупационных войск. Туда, в политуправление, Воронову и надлежало явиться.

Воронов подхватил свой чемоданчик, где лежали фотоаппарат, запас пленки, штатский костюм, – хотя он и не знал, зачем этот костюм может ему понадобиться.

…Когда Воронов вышел из вагона, его сразу поразил царивший на вокзале необычный, строгий порядок. Ехавшим в поезде до Потсдама солдатам и офицерам, видимо, приказали не выходить из вагонов в Берлине. Перрон был чист. Казалось, его только что надраили, как палубу военного корабля. Чистыми – то ли свежепокрашенными, то ли тщательно вымытыми – были и стены чудом сохранившегося вокзала Шлезишербанхоф.

По перрону прохаживался советский военный патруль – капитан и трое солдат. За последнее время Воронов встречал множество военных, на которых были старые гимнастерки и кителя, в самом прямом смысле слова прошедшие сквозь огонь и воду. На капитане и сопровождавших его солдатах была никем ранее не ношенная, новенькая, несомненно только что выданная форма.

Поравнявшись с капитаном, Воронов на всякий случай спросил, где находится сейчас политуправление.

– Документы, товарищ майор, – останавливаясь и поднося ладонь ребром к козырьку фуражки, сказал капитан.

Воронов протянул ему офицерское удостоверение с вложенным в него командировочным предписанием.

Капитан внимательно читал предписание.

– Пропуск на объект имеете? – спросил он потом.

– На какой объект? – с недоумением переспросил Воронов.

– Вы ведь в Потсдам следуете?

– Да. Но сначала должен явиться в политуправление.

– Ясно, – возвращая Воронову документы, сказал капитан. – Политуправление в Карлсхорсте, на старом месте. Транспорт имеете?

– Нет. Откуда?!

– Придется проголосовать. Остановите нашу военную машину…

– Ясно, – в свою очередь отозвался Воронов. Этот щеголеватый капитан, кажется, собрался учить его тому, как голосуют…

Он козырнул и, не глядя на офицера, пошел к выходу.

Выйдя на площадь, Воронов прежде всего обратил внимание на то, что она тщательно расчищена. Груды разбитого камня и щебенки, развалины домов с зияющими лестничными клетками виднелись всюду, как и два месяца назад. Но если раньше эти груды так загромождали мостовую, что шоферам приходилось искусно лавировать между ними, то сейчас проезжая часть улицы была освобождена от развалин.

Воронову повезло. Неподалеку от вокзала стоял «додж» с советским военным номером – американская полугрузовая машина, каких в последний период войны в нашей армии появилось немало. Когда Воронов направился к машине, шофер уже включал мотор.

– Эй, друг, подожди! – громко крикнул Воронов.

Водитель высунулся из кабины:

– Слушаю вас, товарищ майор.

– В какую сторону едете, товарищ сержант? – разглядев «лычки» на погоне водителя, спросил Воронов.

– А вам в какую, товарищ майор? – в свою очередь спросил сержант.

– Карлсхорст.

– Садитесь. Как раз туда и еду, – сказал сержант, перебрасывая на заднее сиденье шинель и видавший виды выцветший вещевой мешок.

Воронов забросил туда же свой чемоданчик и уселся рядом с сержантом.

Водитель выжал сцепление, с особой шоферской лихостью, со звоном «воткнул» ручку переключения скоростей и нажал на газ.

Машина тронулась.

Воронов искоса взглянул на сержанта. Тот был еще молод, однако усат. Клок белокурых волос выбивался из-под пилотки, которая была так сдвинута набок, что почти касалась одной из бровей. На груди у сержанта поблескивали орден Славы третьей степени и медали за освобождение многих городов.

– С этим эшелоном прибыли, товарищ майор? – спросил сержант.

– С этим, – подтвердил Воронов.

– Значит, из самой Москвы?

На мгновение Воронов запнулся, – находясь на фронте, он не привык называть случайным попутчикам место отправления или пункт следования воинской части.

– Да не темните, товарищ майор, – широко улыбаясь, сказал сержант. – Я своего начштаба возил этот эшелон встречать.

– Что ж вы его не дождались? – уклончиво спросил Воронов.

– А он дальше эшелон сопровождать будет. Прямиком до Потсдама!

«И этот про Потсдам!» – подумал Воронов. Он хотел было расспросить водителя о Потсдаме, но тот опередил вопросом:

– Как там, в Москве-то?

– Здорово! – невольно улыбаясь в ответ на заразительную улыбку белозубого сержанта, сказал Воронов.

– На параде Победы не побывали?

– Был и на параде.

– Ух ты! – воскликнул сержант и пристально глянул на Воронова, словно только теперь решил разглядеть его как следует.

– Ну а у вас тут как? – спросил Воронов, чтобы поддержать разговор.

– У нас? Мир, товарищ майор! Одно слово – мир!

Странно было слышать это слово в городе, который стоил жизни десяткам тысяч людей. Еще совсем недавно здесь бушевало пламя пожаров.

В зрелище аккуратно прибранных берлинских развалин было нечто такое, что отличало этот город от десятков других разрушенных городов, которые Воронов видел за годы войны. Что же именно? Воронов не сразу понял, что это была белая каменная пыль, покрывающая Берлин.

«Седой город, – подумал Воронов, – город с седыми волосами…»

Прошло всего два месяца, но многое в Берлине коренным образом изменилось. Видно было, что жизнь в городе мало-помалу налаживается.

Теперь он уже не казался вымершим, как в первые дни после Победы. По тротуарам или по мостовым шли люди, много людей. Почти все они везли тележки с домашним скарбом или несли сумки. Эти люди были уже не похожи на тех, которых Воронов видел в мае. Те пугливо пробирались меж развалин, озираясь по сторонам, словно опасаясь, что на них каждую минуту может обрушиться удар. Встретив солдата или офицера союзных войск, они шарахались в сторону или всем своим видом изображали покорность, даже подобострастие. У женщин, казалось, не было возраста – бледные, неряшливо одетые, они вели за собой таких же бледных, давно не мытых ребятишек. Только проститутки, появившиеся на улицах Берлина одновременно с английскими и американскими солдатами и офицерами, бросались в глаза своими ярко размалеванными лицами.

Воронову бросился в глаза плакат на одной из полуразрушенных стен: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается».

Навстречу машине, в которой ехал Воронов, часто попадались офицеры союзных армий. Сидя в своих «виллисах», они на большой скорости проносились мимо. Иногда они поднимали руки к пилоткам и что-то кричали, но Воронов не мог разобрать, что именно. Видимо, приветствовали советского офицера.

– Веселые ребята, с ними не соскучишься! – сказал водитель с оттенком уважения и в то же время насмешливо.

– Часто видишь союзников? – спросил Воронов, избегая прямого обращения к сержанту.

– Когда на Эльбе стояли, друг к другу в гости ходили. Языка, конечно, не знаем. «Халло, Боб, фенькю вери мач», и все тут! Но ничего, общались. Выходит, есть на свете общий язык. Бессловесный, а всем понятный…

Сержант то и дело поглядывал на Воронова, словно ему было очень важно, как будет реагировать на его слова этот незнакомый майор.

– Правильно говоришь, сержант, – переходя на привычное фронтовое «ты», с улыбкой сказал Воронов. – Если такого языка еще и нет, он должен быть создан…

– А я что говорю! – обрадовался сержант, пропуская мимо ушей последние слова Воронова и не обращая внимания на интонацию сомнения, с которой они были произнесены. – По-ихнему ни бельмеса, а ведь договариваемся! С офицерами-то я дела не имел, а с солдатами запросто! «Фенькю вери мач», и все в порядке! Я ему: «Гитлер капут!» А он мне: «Сталин!..» И кружок пальцами показывает. «О’кэй» – порядок, значит, по-ихнему.

– Это они тебе, сержант, «сенькью вери мач» говорить должны, – с усмешкой сказал Воронов, – пусть нас благодарят за то, что в Берлин попали.

– Ладно, товарищ майор, чего нам теперь считаться! – отозвался сержант.

– Не в этом сейчас дело!

– А в чем же? – с любопытством спросил Воронов.

– Как вам разъяснить, товарищ майор… Сколько лет мы прожили до войны, а вокруг одни капстраны. Всюду это чертово окружение. Так ведь его в газетах называли?

– Именно так.

– А теперь его нет!

– Как так нет?

– Да что вы, товарищ майор, – искренне удивляясь недогадливости Воронова, воскликнул сержант, – дело-то ведь изменилось. Гитлеру – крышка! Англия – союзник, Франция – союзник, Америка – хоть и далеко, но тоже ведь… Или возьмем, к слову, Европу. Скажем, Польшу, Болгарию, Чехословакию. Неужто они теперь согласятся под буржуями жить? Да ни в жизнь, товарищ майор, это я вам точно говорю! Так кто тогда нам грозить теперь будет? Вроде некому! Выходит, работать можем спокойно. Страну восстанавливать… Может, я неправильно говорю? – неожиданно перебил себя сержант и настороженно покосился на Воронова.

Воронов молчал. То, что в такой примитивно-категорической форме говорил сейчас сержант, как это ни странно перекликалось с тем, что несколько дней назад он слышал от Лозовского. Разумеется, у того были иные слова, термины, формулировки, но суть тоже сводилась к тому, чтобы сохранить союз, сложившийся в годы войны, продолжить сотрудничество великих держав и в послевоенное время…

– Рассуждаешь, сержант, правильно, – задумчиво ответил Воронов. – Как говорится, правильно в основном.

– Я вам так скажу, товарищ майор, – явно ободренный поддержкой Воронова, продолжал сержант, – какие американцы вояки, да и англичане тоже, вы сами знаете. Со вторым фронтом тянули до второго пришествия. Однако – как бы в скобках добавил он, – высадку провели здорово, я в газетах читал. Только главное-то для них другое.

– А что же?

– Торговая нация! В крови это у нее. Я в Берлине нагляделся. Как свободная минута – давай к рейхстагу, на рынок Русский Иван, помогай фрицам город расчищать, продпункты организовывать, патрули выставлять. Ты, может, вчерашний фашист – после разберемся, – а сегодня ты мирный житель, и чтобы никаких там самосудов! А эти – шасть на барахолку! И что любопытно, товарищ майор, – у них, видать, за это не наказывают. Ни на губу, ни даже наряда вне очереди. Раз теперь мир – значит торгуй. Халло, Боб, что же еще делать? Эх черт! – встрепенулся сержант. – Проехали, товарищ майор. Мне вон на ту штрассе свернуть надо было. Сейчас дальше поедем, а то тут не развернешься…

– Не надо разворачиваться, – поспешно сказал Воронов, – я эти места знаю. Отсюда до политуправления десять минут ходу. Спасибо тебе, сержант. Притормози.

Машина остановилась.

– Счастливо, товарищ майор. Вы, можно сказать, последний мой пассажир. – В голосе его послышалась печальная нотка, словно ему грустно было расставаться с Вороновым. – Завтра сам пассажиром стану.

– То есть как?.. Почему?

– Демобилизация! Завтра в шесть ноль-ноль на сборный пункт. По машинам – и к поезду!.. У меня под Смоленском дом. Деревня Остайкино, не слыхали? Впрочем, что я, ведь ее ни на одной карте нет. Колхоз – пятьдесят дворов.

«Друг ты мой дорогой! – хотелось сказать Воронову. – Твой Смоленск разрушен страшнее Берлина. Ничего от него не осталось. А Остайкино твое наверняка как корова языком слизнула…»

Сержант, видимо, угадал его мысли.

– Знаю, туго будет. Жена писала – с пацаном в землянке живет. Кругом запустение, трава-лебеда, земли под сорняком не видать. Ничего, – он тряхнул головой, отчего пилотка сдвинулась на затылок, – не я один возвращаюсь. Таких, как я, много. И вспашем, и засеем, и выполем, и построим! Войны нет, голова на плечах, руки-ноги на месте, что еще человеку надо! Верно я говорю, товарищ майор?

В тоне, каким сержант сказал эти слова, Воронов почувствовал просьбу, почти мольбу поддержать их, подтвердить их правильность.

– Верно, очень верно говоришь, сержант! – горячо сказал Воронов и почувствовал, что голос его дрогнул.

– И союзники-то, – продолжал сержант, – должны нам кое-чем помочь. Ведь мы-то их как выручили!

– Должны, должны помочь, – задумчиво ответил Воронов и крепко пожал руку сержанту. – Всего тебе доброго. Счастья тебе.

По странной случайности Карлсхорст не был тронут ни бомбардировками, ни артиллерийским обстрелом. После взятия Берлина именно здесь разместилось командование Первого Белорусского фронта. Сегодня все в Карлсхорсте выглядело по-старому: шлагбаум, около него – часовые-автоматчики, за шлагбаумом – небольшой двухэтажный дом, по левую сторону от него – несколько домов еще поменьше, крыши – шатром, под острым углом друг к другу.

Возле центрального двухэтажного дома, где так недавно происходила церемония капитуляции, тоже прогуливались автоматчики. В стороне стояло несколько легковых автомашин. Воронов решил, что резиденция маршала Жукова на старом месте. Тут же неподалеку, во флигеле позади центрального здания, раньше размещалось политуправление, во всяком случае его руководство.

Проверка документов прошла быстро. Оказавшись по ту сторону шлагбаума, Воронов направился к знакомому флигелю в надежде увидеть если не начальника политуправления генерала Галаджева, то его заместителя.

Прежде чем пропустить во флигель, у него снова проверили документы.

Воронов был здесь совсем недавно – меньше двух месяцев назад. Но за этот короткий срок многое в политуправлении переменилось. Многое перестраивалось. Из коротких разговоров со знакомыми политработниками Воронов узнал, что бывший командующий фронтом возглавляет теперь всю группу советских оккупационных войск, расположенных в Германии. Кроме того, он является Главноначальствующим советской военной администрации и советским представителем в Союзном Контрольном совете.

Майоры и подполковники, читавшие документы Воронова, никак не могли определить, куда его следует направить и кому подчинить.

Наконец он добрался до Бюро информации – такого органа с сугубо гражданским названием раньше здесь не существовало.

Однако ни начальника Бюро Тугаринова, ни его заместителя Беспалова на месте не оказалось. Оба они, как сказал дежурный майор, уехали в редакцию «Теглихер рундшау» – газеты, которую советская администрация стала издавать для немецкого населения.

Тем не менее майор вписал фамилию Воронова в какую-то книгу и сделал отметку на его командировочном предписании. На вопрос Воронова, где ему жить и что делать, майор молча пожал плечами. В конце концов он посоветовал Воронову обратиться с этими вопросами к высшему начальству.

Воронов помнил, что кабинет начальника политуправления генерала Галаджева размещался раньше на втором этаже.

Поднявшись по лестнице, он оказался в приемной, куда выходили три двери. У одной из них за столом сидел капитан.

– Генерал у себя? – спросил Воронов.

– По какому вопросу, товарищ майор? – устало осведомился капитан.

– Корреспондент Совинформбюро. Из Москвы.

– Генерал сейчас в городе, – все так же устало произнес капитан, но вдруг вскочил и вытянулся.

По взгляду капитана, обращенному мимо него, Воронов понял, что в приемную вошел некто старший по званию. Обернувшись, он увидел пересекавшего комнату генерал-майора.

Воронов подтянулся, едва не свалив поставленный у ног чемоданчик, и откозырял.

Генерал скользнул рассеянным взглядом по вытянувшимся офицерам, небрежным движением поднял руку, не донося ее до козырька, и пошел к выходу. У двери он остановился, словно вспомнив что-то, обернулся, в упор посмотрел на Воронова и неуверенно произнес:

– Михаил… ты?