Когда-то Сергей придумал себе неправильное выражение: «жить об». Грамматика была плохая, зато смысл понятный. Можно жить об работу, об человека, об то, чего больше нет. Последние триста тридцать четыре дня он жил об алкоголь: его не было, но день все равно местами строился по его форме. Для Сергея это и значило, что он справился.

Он достал мобильный. Открыл календарь. Закрыл. Зашел в сообщения и долго листал вниз. Мама.

Последний разговор оказался короче, чем он помнил. Большую часть они тогда сказали друг другу вслух. «Ты где?» Через двадцать минут: «Открой дверь». Позже: «Я заплатила за квартиру». И последнее: «Таблетки на кухне, еда на плите. Поешь». Сергей смотрел на экран. Тот запой был не первым. Мать приезжала и раньше. Менялись квартиры, диваны, люди рядом с Сергеем; менялись и те, кто в конце концов звонил ей: его друг, его начальник, а в последний раз – хозяйка съемной квартиры, которой Сергей несколько дней не платил и перестал отвечать. У Валентины Ивановны был запасной ключ. Такие ключи появились у нее задолго до запоев и бесили Сергея еще тогда, когда он почти не пил. В их семье это считалось не вторжением, а предусмотрительностью. В последний раз мать открыла съемную квартиру и увидела Сергея. Он не помнил половины тех дней, но помнил звук ключа в замке. Первым пришло облегчение – не радость, не благодарность, а короткое падение внутрь: все, теперь его нашли. Потом мать вошла, и облегчение почти сразу стало стыдом. Она убрала пустые бутылки не потому, что любила порядок, а потому, что по ним нельзя было пройти. Связалась с хозяевами, закрыла долг, дождалась, пока Сергей снова начнет понимать человеческую речь. Все это время он ненавидел ее присутствие – и держался за него. Хотел, чтобы за ней наконец закрылась дверь, и боялся этой минуты: вместе с ней из квартиры ушел бы последний человек, который еще знал, что делать.

Когда стало ясно, что самое срочное она уже сделала, Валентина Ивановна будто разом постарела. Не заплакала, не закричала, не стала упрекать. Просто села на кухне, положила руки на стол, и Сергей впервые увидел не мать, которая опять все решает, а женщину, у которой больше нет сил решать за двоих.

Тогда она сказала:

– Я тебя уже не узнаю. Сижу напротив и не понимаю, с кем разговариваю: с тобой или со всем вот этим.

Она показала на бутылки у стены, на мешок, на кухню за его спиной – не зло, устало, будто все это было уже не вокруг Сергея, а вместо него.

– Ты раньше хоть злой был, хоть упрямый, хоть какой. Но ты был. А теперь я прихожу и первым делом проверяю, дышишь ты или нет. Дальше – бутылки, грязь, долги, чужие люди на телефоне. Кому звонить. Кому отдавать деньги. Перед кем за тебя объясняться. И только после всего этого снова напоминаю себе, что ты мой сын.

Стыд уже успел стать злостью. Сергей услышал не страх и не усталость, а обвинение. Захотелось ответить тем же – не объяснить, не защититься, а уколоть туда, где она точно почувствует.

– Тебе не нужен нормальный сын. С нормальным тебе нечего делать. Тебе нужен я вот такой – пьяный, виноватый, чтобы приезжать, вытаскивать и снова быть матерью.

Валентина Ивановна долго смотрела на него. Не так, будто подбирала ответ. Скорее так, будто ответ в ней уже кончился.

– Хорошо, – сказала она.

И это было хуже крика.

Сергей потребовал, чтобы она больше не приезжала. Он говорил это зло, почти с удовлетворением, как человек, который наконец нашел виноватого. Валентина Ивановна не спорила. Только собрала сумку, проверила, выключена ли плита, и ушла.

Все следующие триста тридцать четыре дня она не приезжала. Сергей открыл калькулятор. Посчитал. Совпало. Он заблокировал мобильный и несколько секунд держал его в руке. На экране уже ничего не было. Все равно хотелось сказать матери, что она ошиблась. Не всю жизнь. Почти год он справлялся сам. Он не позвонил.

Следующим вопросом Сергей решил проверить что-нибудь, находившееся не в квартире и не только в его памяти. Что-нибудь точное. В прошлом месяце бухгалтерия зачем-то разбила выплату на три части: аванс, остаток и небольшую доплату за замещение сотрудника на больничном. Сколько получилось всего, он не помнил – знал примерно. Снова набрал 6-41-08. Жик-тр-р-р. Щелчок. Пауза. Коммутация. Сигнал.

– Сколько рублей поступило мне от работодателя в прошлом месяце?

– Восемьдесят шесть тысяч семьсот сорок два.

Сергей открыл банковское приложение, нашел три поступления и сложил.

86 742.

Посчитал еще раз. Результат не изменился. Теперь стало по-настоящему интересно. Не страшно. Именно интересно. Где-то между двадцатью семью саморезами и восемьюдесятью шестью тысячами семьюстами сорока двумя рублями случилось кое-что важное: вопрос был уже не в том, можно ли верить телефону, а в том, для чего его можно использовать. Ответ пришел быстро. Деньги. Не потому, что Сергей был особенно жадным – просто любые чудеса в тридцать девять лет довольно быстро упираются в ипотеку. Он набрал номер еще раз.

– Сколько рублей поступит мне от работодателя в этом месяце?

Низкий сигнал ошибки. Разрыв. Сергей подождал, снял трубку снова. Гудок вернулся.

– Вот теперь было бы полезно.

Про прошлый месяц ответил. Про этот не стал. Будущее. Сергей подумал, что это пока единственное объяснение, которое у него есть. Сколько денег он потерял за всю жизнь? Сколько раз ему врали? Сколько раз соврал он сам? Сколько еще проживет? Он остановился. Нет. Это уже потом.

Сергей вернулся к полу и работал еще минут сорок. Под конец он заметил, что уже второй раз примеряет к лагам одну и ту же доску. Руки продолжали ремонт, а голова была у телефона. К ночи квартира снова стала обычной.

Почти.

Он убрал инструмент и прошел в маленькую комнату. Марина смотрела со стены, щурясь от солнца. Снимал Сергей. В тот день она злилась, что он опять слишком долго держит палец на кнопке.

– Или снимай, или я уйду.

Она не ушла. Сергей почему-то помнил эту секунду лучше многих важных дней. Он лег. Таблетку принимать не стал. Перед сном подумал о двадцати семи саморезах, затем о трехстах тридцати четырех днях, потом о матери. Заснул уже после двух.

Утром, в четверг, будильник прозвенел в семь двадцать. Сергей выключил его. Через девять минут выключил еще раз. Третий сигнал встретил уже сидя на кровати. Некоторое время смотрел в пол. Затем хрипло сказал в пустую комнату:

– Меня слышно?

Никто не ответил. Такая тишина его устроила. Он принял душ, сделал кофе и выпил половину стоя у окна. Утро было холодным. Во дворе прогревали машину. Женщина в длинной куртке тянула за поводок маленькую собаку, которая считала своим долгом обнюхать каждое колесо. Утром квартира выглядела обычной. Даже слишком.

Справочник лежал там же, на подоконнике, обведенным номером вверх: 6-41-08. Сергей сделал вид, что не заметил, прошел мимо, обулся, взял куртку и вышел.

В подъезде пахло чужим завтраком. Сергей спустился на полпролета и остановился. Свет, ключи, телефон – ничего он не забыл. Просто тело развернулось раньше, чем Сергей успел придумать для этого причину.

Вернулся в квартиру, не разуваясь, прошел через зал и перевернул справочник обведенным номером вниз.

Снова вышел, запер дверь и поспешил на работу.

Офисная обыденность действовала успокаивающе. Поставщик не отгрузил заказ, обещанный еще вчера. Другой поднял цену, которую согласился не трогать до конца месяца. Третий прислал счет с ошибкой и через двадцать минут попросил оплатить его срочно. Сергей занимался тем, что умел. Позвонил одному. Написал другому. Третьему объяснил, почему слово «срочно» не исправляет неправильно указанные реквизиты. К одиннадцати утра мир снова приобрел знакомую форму. В нем все было неудобно, но объяснимо. Люди забывали. Врали. Ошибались. Перекладывали ответственность. Не отвечали на письма. Обещали перезвонить.

Телефон на стене в хрущевке к этой системе не относился, и Сергей почти убедил себя не думать о нем до вечера.

Почти.

В половине двенадцатого он открыл таблицу с остатками металла и вместо позиции в третьей строке написал в пустой ячейке: Сколько раз я опаздывал на работу? Посмотрел. Стер. Через десять минут появилось: Сколько людей сейчас обо мне думают? Тоже стер. Вопрос был плохим – слишком расплывчатым. Думают что? Думают как? Да и «сейчас» – это когда именно, непонятно. К обеду у него появился отдельный черновик в заметках мобильного. Сколько ступенек я прошел за жизнь? Сколько чашек кофе выпил? Сколько раз говорил «да»? Сколько денег потерял? Последний вопрос он удалил. Знать ответ он хотел, но заранее понимал: любое число испортит настроение.

В столовой коллега из логистики сел напротив и спросил:

– Ты чего улыбаешься?

Сергей только тогда почувствовал улыбку на лице.

– Личная жизнь.

– Тогда поздравляю.

– Спасибо.

– Красивая?

– Ага. Брюнетка. На стене висит.

Коллега посмотрел на него.

– Я передумал поздравлять.

Сергей рассмеялся. Слишком громко. Тут же понял, что шутка смешна только ему, и занялся котлетой. После обеда работал хуже. Не сильно – ровно настолько, чтобы самому заметить. Дважды перечитал письмо поставщика и все равно пропустил одну цифру. Пришлось исправлять. В обычный день Сергей бы раздражался на себя. Теперь подумал, что телефон назвал бы правильную сумму сразу. К пяти часам у него было одиннадцать вопросов. Чуть позже он удалил семь. Справочник не был игрушкой.

Эту мысль Сергей сформулировал для себя строго и серьезно по дороге от остановки. Вечер еще держал дневное тепло, но солнце уже садилось, и между домами быстро тянуло холодом.

В квартире стоял прежний ремонтный воздух: старое дерево, картон и штукатурка. Сергей переоделся, поставил разогреваться вчерашнюю гречку и открыл заметки с вопросами, которые прошли его собственный отбор. Начать хотелось с другого, но первым был проверочный.

Снял трубку, 6-41-08. Жик-тр-р-р. Щелчок. Пауза. Коммутация. Сигнал.

– Сколько шагов я сделаю завтра?

Низкий сигнал ошибки. Разрыв. Сергей положил трубку.

– Не любишь завтра. Понимаю.

Это почти нравилось. Ограничение делало происходящее убедительнее: вопрос о завтрашних шагах не прошел, но сама форма вопроса была правильной. Значит, дело было не в шагах. Дело было во времени. Сергей выбрал следующий вопрос. 6-41-08. Жик-тр-р-р. Щелчок. Пауза. Коммутация. Сигнал.

– Сколько человеческих шагов я сделал за всю жизнь?

Пауза.

– Семьдесят восемь миллионов четыреста шесть тысяч сто двенадцать.

Короткие гудки. Сергей медленно опустил трубку. Семьдесят восемь миллионов. Такое число еще можно было произнести, но уже невозможно было представить как часть собственной жизни. Вместо миллионов шагов в памяти возникали отдельные. Один коридор. Один школьный двор. Дорога от дома к остановке. Лестница больницы, по которой они поднимались вдвоем, когда Марина еще могла идти сама и злилась, если Сергей пытался поддержать под локоть.

– Не надо, – говорила она. – Я не стеклянная.

Через полгода она уже не могла дойти до ванной без отдыха. Сергей машинально открыл калькулятор, будто семьдесят восемь миллионов можно было разложить на годы, дни, километры – и тогда число станет понятнее. Несколько секунд смотрел на пустое поле ввода, погасил экран. Проверять было нечего. Никто не помнит собственную жизнь шаг за шагом. Справочник считал подробности его жизни, которые человеческая память даже не пыталась хранить. Точность была безупречной и совершенно бесполезной. Сергей вернулся на кухню, вымыл тарелку. Уже ставя ее в сушилку, вспомнил еще один вопрос. Вопрос был настолько дурацким и настолько его, что Сергей усмехнулся еще до звонка.

6-41-08. Жик-тр-р-р. Щелчок. Пауза. Коммутация. Сигнал.

– Сколько раз в жизни я обещал начать новую жизнь с понедельника?

Низкий сигнал ошибки. Разрыв. Сергей замер.

– Да ладно.

Он уже хотел сформулировать иначе, но остановился. «Новая жизнь» – не количество и не факт. Справочник, видимо, не собирался разбираться в метафорах.

– Бюрократ.

На этот раз ему действительно было весело. Следующий вопрос вышел точнее. Сергей заново прошел весь номер и спросил, сколько раз менял место жительства. Ответ можно было проверить только примерно, но звучал он правдоподобно. После коротких гудков набрал 6-41-08 еще раз – сколько полных суток провел в больницах как пациент. И этот ответ не вызвал возражений. Для следующего вопроса пришлось начинать сначала: сколько раз в жизни он летал на самолете. Здесь Сергей впервые нашел ошибку.

– Двадцать два.

Он был уверен, что двадцать. Взял лист бумаги и начал вспоминать. Москва. Турция. Командировки. Два перелета с Мариной к морю. Обратно. Еще один раз в Казань. Получилось двадцать два. О двух рейсах он просто забыл. Это было уже не смешно и не страшно. Это было хорошо. Сергей поймал себя на том, что ждет момента, когда можно будет задать следующий вопрос.

Он не сидел возле телефона весь вечер. Наоборот. Вернулся к полу. Снял еще одну старую доску, расчистил открывшийся участок. Примерил новую, подрезал край. Дважды ошибся с размером, один раз выругался. Но работа теперь шла как будто между звонками: в голову приходили вопросы, Сергей откладывал их, проверял формулировку, решал, стоит ли тратить время на полный набор номера. Один звонок. Один вопрос. Один ответ. В этом был ритм. К девяти вечера он сознательно не подходил к аппарату почти час – хотел доказать себе, что может. За это время успел прибрать инструмент, вынести один мешок мусора и поставить на плиту чайник. Когда вернулся, чувствовал себя человеком, который заслужил еще один вопрос.

Сел на перевернутое ведро. Подумал о том, что можно спросить о себе такого, чего действительно не знает. Не о будущем. Не о чужих мыслях. Не о чем-то расплывчатом. Сколько раз был счастлив? Ошибка, конечно. Сколько раз соврал? Число. Наверное. Сколько людей любил? Тоже число – но что значит «любил»? Справочник отвечал хорошо только там, где слово не требовало объяснений. Сколько людей ударил. Сколько людей обидел. Сколько людей сделал несчастными.

Сергей смотрел на диск.

Не «обидел».

Не «навредил».

Не «сделал несчастным».

Убил.

Ответ был точно ноль.

Он поднялся. Снял трубку. 6-41-08. Жик-тр-р-р. Щелчок. Пауза. Коммутация. Сигнал. Сергей спросил:

– Сколько человек я убил?

Голос сказал:

– Двенадцать.

Короткие гудки. Сергей не двинулся. Сначала решил, что не расслышал.

Двенадцать.