Но хозяину стола, похоже, было наплевать. Подаёт тело противоположного пола признаки жизни, и ладно, сойдёт на худой конец. Только когда князь был готов, как всегда, одарить красавицу счастьем своего в ней присутствия, девка этих признаков проявлять вовсе перестала. Утомилась бедная за трое-то суток без продыху. Так на столе перед ним и уснула, потеряв сознание. Проспала своё счастье. Зато, наверное, впервые за последние дни выспалась.

Но был в этом вертепе всеобщего безобразия, рукоприкладства и горлодёрства один молодец, что ни дрался, ни мерился языком, и на девок смотрел как на пустое место. Ему всё это сумасбродное буйство вокруг было до порванного барабана. Несмотря на то что был один одинёшенек и стоял в самом центре зала на видном месте, на него уже никто внимания не обращал, воспринимая как нечто само собой разумеющееся. Да и сам богатырь к этому времени никого не примечал вокруг.

То был Дунав с дружинного ближнего круга князя. Вояка сам себе на уме и про то каждый знал. Посреди светёлки в гордом одиночестве он уже который день плясал сам с собой до самозабвения, будто нещадно загнанный конь с белой пеной, клубящейся облаком в бороде и усах. А может пена от пива была? Кто знает? Не подойдёшь, ни спросишь, ни оближешь для понимания.

Дунав был уже немолод годами, одна борода чего стоила, но это лишь в сравнении с юнцами-собутыльниками. Конечно, постарше молодого князя, но и как не примеривай в отцы ему по возрасту тоже ещё ни годился. Хотя сам князь его в шутку важил за папку-няньку, да и дружинники все как один проявляли к нему почтение и уважительность, выделяя его из всех, вроде бы равных.

Служил он при Сфендославе ещё с первого набора, с Новгородского. Князь ведь сам по себе в свете силы и власти – считай никто. Сила и власть князя в его окружении. У каждого уважающего себя правителя должны в обязательном порядке быть: личная дружина как форма силы, бояре – некий административный аппарат управления, создающий понятие власти, и княжьи казаки, что составляли основное воинство.

Казачество до Ярослава, сына Владимира, было при каждом крупном городе. Всем этим «мясом» князь обрастал именно в Новгороде, представляющем в те времена огромную вольнонаёмную ярмарку подобного «товара». Туда стекался боевой и нахрапистый люд со всего света, желающий послужить за «не задаром».

Дунав был при Сфендославе уже больше двух лет. Никто богатыря в наставники к князю не ставил, но он и не напрашиваясь умудрился им стать. Нет, конечно, ещё младому поскрёбышу, будущему киевскому князю мать отрядила для защиты и воспитания целого воеводу, и тот никуда не делся. Так в наставниках и числился. А вот Дунав, как старший и опытный воин в учителя попал сам собой. Так получилось по жизни. Как-то само срослось. Учил младого князя что сам умел, не навязывая давал дельные советы. Сфендослав к дружиннику прирос как к старшему, да и как вояка Дунав был действительно знатный, опытный. Ни одну орду прошёл и ни одного князя с каганом поменял.

Так вот этот богатырь с косой саженью в плечах, не обращая внимания на разгульное окружение, самозабвенно давил пол плясом. Пьяный был, чего греха таить. И так-то он плясать не мастак, а уж под хмельное пиво и подавно коряво у него выкорчёвывалось.

Но у русинов под чарку зелена вина всегда как ни у людей. Кому медведь на ухо наступил, непременно принимается петь, корча из себя соловья доморощенного. Притом праведно пологая, что голос по тону выше, когда громче. Поэтому вопит он на одной ноте, но с разной силой остервенелости, пытаясь изобразить хоть какую-нибудь мелодию.

А у кого ноги ни из того места выросли и не теми руками вставлены, непременно пускается в пляс. Вот Дунав как раз являлся ярким представителем из последних. Руки сами по себе махались, ноги тоже с хозяином не дружили, но он упорно, сосредоточенно и даже с некой внутренней злостью, уперев мутный взгляд в заплёванный пол, выписывал кренделя с притопами и прихлопами, никогда не попадая в такт музыки, от чего при весёлом незатейливом плясе морду лица имел зверскую и собой недовольную.

Вот такая вот пёстрая картинка нарисовалась на княжеском пиру к моменту его безвременной кончины. Буйны молодцы, не видевшие белого света уже третий день, при этом неожиданно умудрились заполучить «конец этого самого света».

Распахнулись тяжёлые дубовые двери, толкаемые двумя верзилами из теремной прислуги. Попадали на пол перепуганные музыканты. И, вместо того чтобы продолжать играть и радовать людей, побросали все свои расписные игрульки и пустились по-пластунски наутёк ныкаться в щели как тараканы, забиваясь под столы и прячась под свисающей скатертью.

Боярские мордобойщики враз протрезвели и гурьбой кинулись усаживаться на скамьи, толкаясь как перепуганные бараны перед стрижкой, и наперегонки пристраивая зады на лавки. При этом натужно стараясь принять добропорядочный вид, почти думающий. Драчуны, торопясь как при пожаре, судорожно запахивали рваные рубахи и утирали кровушку с разбитых морд. У кого «украшения» рукавом с лица было уже не смахнуть, нарочито показательно прятали глаза в заляпанный пол, будто что там важного потеряли и непременно в аккурат теперь им срочно понадобившееся.

Купеческие сыны с противоположной стороны зала самую малость затормозили и среагировали не столь дружно, но всё же некоторое время погодя без согласования, приняли тем не менее единое совместное решение. Нет, они ни стали притворяться умными, ни стали корчить из себя трезвенников, уподобляясь боярам, и глаз навыкат, красных как у варёных раков прятать не стали. Они целиком как один спрятались, сползя под стол за скатерти и дружно забившись под лавки.

То же самое, но дружно, по-военному проделали нагие до безобразия ближники князя. Раз, и ни одного голого тела над столом не наблюдается. Только громкий шорох и бряцанье слышалось из-под княжеских скамей. Видно, решили служивые, что пора уже впервые за три дня одеться и разобраться, из конца в конец в горах одёжного хлама, что валялся по полам «аккуратно» раскиданным.

А вот бесстыжие голожопые девки с сиськами на перевес, прости их, Господи, наоборот, таиться и не подумали, а наигранно тяжело, с видом неимоверной усталости плюхнулись на княжеские скамьи синюшными задами, и все как одна приняли страдальческий вид, мол посмотрите на нас сиротинушек, как мы бедные за эти три дня уработались, ухомаздались и ухряпались, так что и «кыш» вымолвить не в состоянии.

Лишь один гуляка «конца света» совсем ни приметил и никак на него не среагировал. Как плясал Дунав посреди загаженной светёлки, так и продолжал заниматься этим самоистязанием. И плевать ему было на то что игруны замолкли и вокруг наступила кладбищенская тишина. Доказал богатырь всему миру, что для настоящих танцев главное не музыка с ровной поступью, а состояние души и глубинная потребность в излиянии резких и порывистых телодвижений, коими выплёскивал из себя танцующий избыток внутреннего негатива.

Вот в этом плясовом состоянии и была застигнута душа Дунава «концом света» неуёмного пиршества. Никого и ничего он не слышал вокруг. Никого и ничего не видел, а главное – он из этого ничего и не хотел. Пьяный русин зациклился в злобе, осерчавши на самого себя. Ногами в танце себя бил, руками в песне молотил. Слеза пьяная с глаза вытекла, слеза горькая, как и жизнь непутёвая…

Меж распахнутых дубовых дверей, украшенных причудливой резьбой, молчаливо грозно стояла баба, словно морок. Стояла на пороге и смотрела, не входя в зал. Невзрачная такая с виду, казалось бы, из простых. Одета ни броско, ни ряжено словно вечная вдова, вынужденно доживающая свою опустошённую жизнь. Платье длинное в пол цвета коры мокрого дуба. Платок в цвет одеяния, лишь чуть тоном светлей покрывал её сверху полностью, скрывая голову плотным обхватом, выделяя в прорези неестественно белый лик хозяйки, как у покойницы.

Вся простая собой. Таких по базарным рядам в торговый день можно сотнями встретить, вот только лик у этой бабы был совсем непрост. Ничего на нём не было: ни красок, ни сверкающих украшений, ни одной хоть маломальской эмоции, словно выточенное из молочного камня. Только этот камень внешности вокруг такой ледяной холод рассеивал и такой страх разливал, что лишь мельком взглянув, самый храбрый обделается.

Одного взгляда на эту бабу было достаточно чтобы внятно понять – непростая она, а Матёрая. А лицо её хоть и выражало внешнее спокойствие, но любой чувствовал – от него исходит лютая злость и никакая ни будь там сама в себе безобидная, а реально действенная, та, что и прибить может за раз одним сказанным словом, а может быть даже и просто мыслью.

Эту с виду невзрачную бабу боялись не только многие, а абсолютно все, кто знал о её существовании. Что в родном Киевском княжестве, что в соседних землях, что в дальних сторонах и даже за морем. Тот, кто волей или неволей с ней сталкивался по каким делам, боялись её до смертушки, но и молиться на Матёрую начинали как на земное и всемогущее божество.

В руках она держала деревянный посох в рост себя с причудливым набалдашником. Вторую руку сжимала в кулак, и с такой остервенелостью, что кисть от сжатия сделалась белее лица. Того и гляди светиться начнёт неопалимым пламенем.

Звали Матёрую по-разному. Попы новой церкви – царицей Еленой. Ближники, что допущены были до тела в бане – Преславой. Многие для пущей уважительности величали Преславой Олеговой или просто княжной Олеговой. Но это за спиной, а в глаза обращались только титулом – Матерь. Лишь один Сфендослав её никак не называл по именам и титулам, кроме как мама, а по-другому ему не положено было.

Прервал князь своё застольное непотребство. Упрятал бесстыжее хозяйство и повязал штаны, чтобы не упали. За рубахой как дружки не кинулся, но и как девки усаживаться на скамью не спешил. Встал столбом. Сильные руки в напряге сложил на груди. Встряхнул чёрными кудрями. Хмурый пьяный взгляд уставил на появившуюся, и приняв вид ни то гордого орла, ни то упрямого барана замер в ожидании.

Переступила Матерь порог, оглядела стол ледяным взором и уставилась на сына, сверля и вымораживая его застывшими глазами. Только лишь узрев распластанную девку пред ним на столе, впервые за всё время своего пребывания в этом зале, нервно дёрнула веком. Видно, этот натюрморт среди недоеденной снеди, даже её железную выдержку перехлёстывал.

Плавно двинулась к непутёвому сыну и к мирно спящему девичьему телу. Подошла, оглядела незнакомку, призадумалась.

– Это кто ещё? – вопрошала грозная владычица скрипучим голосом одну из дев-невольниц, что сидела рядом, – это ж не из ваших будет?

– Не наша это, —заговорщицким шёпотом ответила ей девка, нервно позыркивая на купеческую скамью, – это молодая жена какого-то купца. Только имени я его не помню.

Вот тут уже и железо нервов Матери не выдержало, и кремень-баба взорвалась лютой бранью:

– Ты что творишь, – зашипела мать в ярости на любимого сыночка, отчего её лицо налилось кровью, глаза сузились, каменные черты искривились в зверскую гримасу, – ты почто род позоришь, щенок!

И недолго думая с размаха своим посохом его и облагоденствовала.

Но толи с князя хмель слетел, как и с прочих всех, толи ловкость рук так запросто не пропивается, но сын успел поймать тяжёлый набалдашник могучей рукой. Изловил на подлёте, не дав разбить голову, и схватившись за него удержал силой, лишив мать возможности вырвать посох на повторный замах.

Но не испуг сверкнул в глазах князя, не озлобленность, а растерянность и недоверие к сказанному наложницей. Он вытаращил глаза на девичью голую спину, заканчивающуюся пухлым задом, будто только что впервые узрел сей невиданный позор. Наклонился, заглядывая в лицо, расплющенное в пироге. Зыркнул в сторону купеческой скамьи, и не заприметив там никого, будто хоронящийся тать, ухватил тело пьяной молодой купеческой жены за лохмы, разбросанные по еде, и потихоньку стащил обездвиженное туловище на пол, затолкав пинком под скатерти.

Только мягкие и приличного размера титьки соскользнув со стола взбрыкнулись в разные стороны, будто взбесились от такого к ним обращения. Безвольное тело ни то пьяно пискнуло, ни то во сне издало жалостливый стон, но мирно свернувшись под столом калачиком, продолжило свой беспробудный сон, будто никем и не потревоженный.

Сфендослав отпустил маменькино оружие и охлопал ладони, будто стряхивая с них пыль, сделав свой княжеский лик довольным и беспечным, мол тела нет, и нет проблем. Матерь, получив обратно увесистый посох на повтор замахиваться не стала, одумалась, но побурлив и покипев внутри себя долгое время в полной тишине зала, грозно повелела бестолковому сыну:

– Ступай, проспись! Завтра поутру разговор к тебе будет. Хватит с меня твоих приблуд и пьяного распутства. Решать с тобой буду. Вопрошать буду перед родами благородных и доблестных русинов, а нужен ли нашему краю такой князь. Надоело мне за тебя дела править и за твои непотребства ответь держать.

Матерь снова приняла степенный вид, успокаиваясь в растерзанных чувствах, и уже совсем другим говором надменно-властно потребовала:

– Пойди с глаз долой.

Сфендослав нервно огладил бородку рукой. Пальцами как гребнями прибрал с лица чёрные кудри. Заозирался вокруг по полу, в тщетных поисках брошенной рубахи, но толи не очень хотел найти, толи это было нервное действо от услышанного приговора, но он с растерянным видом, как нагадивший щенок нетвёрдой походкой поплёлся к выходу, обходя столы вокруг. Так и вышел из светёлки в одних нательных штанах и даже без княжеской шапки, символа своей власти.

Когда Матерь выпроваживала сынка до дубовых дверей хмурым взором, лишь тогда заприметила доморощенного плясуна, коему было трын-трава до пояса и море синее по самое колено.

Только Дунав теперь не топал как давеча, а со зверской силой скручивал всё тело и закрытыми глазами выдавливал слёзы. Издавая еле слышный ни то стон души, ни то сильно приглушённый телесный рёв с зубовным скрежетом.

Матерь подошла к дружиннику и легонько стукнула ладошкой по спине. От чего Дунав в раз распрямился будто пружина, зенки выпучил и заозирался по сторонам. А в глазах полная бестолковщина, словно в другой мир вывалился, чудный, и ни разу невиданный. Лишь узрев перед собой невзрачную бабу в глухих одеяниях, очухался, но в отличие от других не притворился трезвым, а наоборот ещё больше опьянев, еле ворочая языком пробасил:

– Ты прости меня, Преслава свет Олегова, что-то я нынче не в ту голову залил. Похоже, пора с этим делом завязывать.

– Добрая мысль, Дунавушка, – неожиданно мягко застелила Матёрая, – иди-ка, проспись горемычный. Завтра к тебе поручение будет.

– Дело говоришь, Матерь, – устало вторил ей в ответ здоровяк, – хватит дурака валять, надо и спать когда-нибудь, а то так и до похмелья не доживёшь.

Дунав размяк чреслами, сгорбатил усталую спину и еле переставляя ноги побрёл на выход вслед за князем, но ни в свои постойные палаты, а куда-то туда, куда глаза глядят. Хоть куда, лишь бы на простор из этой душегубки, на свежий воздух до живительного ветерка.