Минула верхушка лета. У речников отгуляла, отплясала, от стонала Купальная седмица. Впереди предстояла заключительная пьянка бабняка – Кузькина Мать. Мужиков и пацанов от баймаков как ветром сдуло. Вал, он, конечно, мужицкая Общность главный в Троице, но и Вседержитель от пьяных баб и в столь разгульный праздник норовит куда-нибудь подальше заныкаться.

У арийцев именно в это время проходил их главный праздник, – Трикадрук. Вот туда-то речное мужское население в гости и подавалось в полном составе. Коровьи дети от мала до велика уже ни один день таскают мухоморы к городу. Кучи навалены только перетаскивать успевают. Кто таскает, кто трёт, кто жмёт, кто варит, кто разливает и оттаскивает. Кто-то уже сырых грибочков наелся, кто-то отвара напробовался. Шум, бедлам, всеобщее веселье. В общем полный праздничный кавардак. Одно слово – Трикадрук.

Недалеко от городских построек почти в чистом поле выросло новое пёстрое поселение, состоящее из повозок: крытых и обычных. Шалашей самых разнообразных: от простых веточных до причудливых, матерчатых. Шатры красовались крытые шкурами. Всё вокруг разноцветное и яркое.

Это были три особых дня, когда многое разрешалось. Здесь и меняльные базары, и различные игрища на любой азарт, на любой достаток. Каждый породистый ариец выводил на гулянку всю свою семью, чуть ли не в полном составе выставляя напоказ. Кроме развлечений устраивали торги, мены. Повсюду по рукам сверкало золото. Откуда оно взялось у арийцев, да ещё в таких количествах. Загадка. Много здесь было и соседей речников, что шли на праздник тоже не с пустыми руками.

Меж двух холмов в низине, был самый «главный» аттракцион – мордобойня. Именно там на этом импровизированном стадионе обосновалась знать, как арийская, так и речная. Попасть туда простому смертному было не просто, так как место охранялось городскими войнами сплошной цепью по кругу.

Там гостевая и местная знать обделывали свои дела, просматривая параллельно зрелище. Верховный Жрец со своим приближением устроился вместе с Верховным Змеем речников, так же имевший при себе ближний круг у самой площадки для выступлений и явно вели политические переговоры.

Судя по маханию рук и резвости телодвижений переговоры проходили тяжело и явно друг друга не устраивали. Но посохи власти в левых руках не шевелились, продолжая стоять вертикально как вкопанные несмотря на дёрганье их хозяев. Это говорило, что ничего экстраординарного не происходило. Верховные просто торговались как жадные торгаши на базаре, и никто друг другу не уступал, но и палку не перегибал. Всё пока происходило в рамках «дипломатического протокола».

Рядом с ними за спинами стояли их приближенные. В тех рядах царило спокойствие и даже некое безразличие к спорщикам. Они хоть и выглядели скучающими, но нет-нет да поглядывали друг на друга недобро, как бы ни с того ни с сего припоминая старые обиды на противоположную команду. Хотя со стороны, знающим людям было понятно, что сегодня дело до драки не дойдёт. А жаль.

Тем временем совсем рядом с дипломатическим рандеву, на выровненной площадке, усыпанной просеянным речным песком, проходили захватывающие состязания, на которые спорящая верхушка и их охранение в пол глаза поглядывали, а то и бросали свою дипломатию и принимались болеть как заправские фанаты.

Каждый хозяин жизни, а здесь в низине праздновали только такие, считал своим долгом чести выставить на ежегодные соревнования отборных бойцов, специально для этих боёв, откормленных всякой суеверной дрянью, намазанных и опоенных колдовскими отварами. Бойцы были натасканы по секретным методикам, что хранились каждой семьёй в тайне, ибо победа в турнире была в высшей степени престижна.

Нет, в прямом смысле слово мордобоя там никакого не было. Было все чин по чину, по векам заведённым правилам. Всё было разложено по полочкам и по категориям. И называлось это рукопашное состязание бойцов голыми руками – боротьё.³¹

Боротьё качественно отличалось от кулачных боёв³² речников и тем более от обычных драк,³³ то есть настоящего мордобоя. Существовало несколько разновидностей этого действа, но на Трикадруке культивировались только два. Первый в схватку (в охапку) и второй на поясах.

В первом бойцы, раздевшись до голого торса обхватывали друг друга руками в замок. Одну руку закидывали на плечо противника, другую просовывая подмышку и обнявшись таким образом в ритме танца под ударно пищащую музыку, старались опрокинуть соперника на спину уложив его на лопатки. При боротье на поясах оголяться было не обязательно. Там красота мужицкого тела не имела значения. Соперники хватали друг друга крест-накрест, держась за чужой пояс и так же, как и в первом случае вертясь и подскакивая, старались повалить противника на спину, непременно оказавшись сверху.

Бойцов имели как хозяева праздника, так и гости. Притом гостями состязаний были не только речники, но и борцы из других арийских городов. Контингент представительства зависел от значимости города в арийской иерархии, и призовых. Но как вы понимаете, одно другому соответствовало.

Правила турнирной сетки были просты до безобразия, без какого-либо жребия. Сначала каждый гостевой ариец схватывался с речником. Проиграл – выбыл. Это был первый тур, так сказать отборочный. Затем начинался второй. Победители первого тура схватывались с городскими. Когда чужие заканчивались, начиналось основное боротьё. Местные брались за своих, и до тех пор, пока не оставался один, объявляемый победителем со всеми причитающимися привилегиями как ему лично, так и его хозяину. Борцы Мандалы были лучшими, поэтому как правило разыгрывали приз только между собой.

Индра, как и любой пацан в его возрасте никак не мог пропустить столь грандиозное событие, каким был Трикадрук. Мало того, что его ватага в былые времена самым непосредственным образом принимала участие в его подготовке, ибо сбор мухоморов изначально являлся основной обязанностью ватаги, пропустить праздник где Сома лилась рекой, он, как ярый почитатель её волшебных свойств был не в состоянии.

Приняв что называется на грудь чарочку ещё в отцовском хранилище из старых запасов и приведя себя в приподнятое настроение, атаман в окружении своих громил прохаживался между обозов и шатров, с явным желанием до кого-нибудь докопаться, и лишний раз кому-нибудь набить морду, походу самоутверждаясь. Только сверстники или где-то рядом по возрасту, ещё издали завидев его, прятались. Уж больно хорошо этот беспредельщик был известен местным.

Народ вокруг представлял собой сошедший с ума улей, где все как один шумели и веселились. Индра не шумел, не веселился. Кулаки чесались, но почесать было не об кого. Пройдя обозное стойбище и не встретив подходящий предмет для своих скромных притязаний, он вышел на цепь воинов в красных накидках, охранявших хозяев жизни с главной турнирной площадкой.

По правде сказать, цепью это назвать было уже нельзя. Охранники, как и все причастившись к божественной Соме эту цепь само ликвидировали. Один сидел, тупо смотря прямо перед собой ничего не видя. Двое чуть в стороне валялись на траве, почему-то в обнимку, а с другой стороны от сидящего, троица, пошатываясь и держась за плечи друг друга о чём-то громко дискуссировали заплетающимися языками.

Индра с пацанами, ни обращая никакого внимания на это смехотворное охранение не останавливаясь прошёл внутрь оцепления к дорогим и пёстрым шатрам. Здесь он ещё не был ни разу. Было любопытно чем живут такие, как его папаша и ему подобные. Тем не менее, несмотря на простоту, с которой они сюда попали, близко к арене подходить побоялись, а устроились на ближайшем холме возле кустов, откуда был великолепный обзор как на стадионе.

На песочном ринге тем временем шёл очередной бой. Два здоровенных мужика с оголёнными торсами натужно и жалобно мыча и покряхтывая крутились в замысловатом танце. Индра, оставив пацанов смотреть зрелище, ради которого они в принципе сюда и пробрались, с наигранным спокойствием чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, направился вниз к одному из приметных пристанищ отцов города.

Атаман сразу узнал шатёр своего отца по характерным знакам, вышитым на полотне в большом количестве, и был уверен, что в нем есть Сома. Лучшая Сома какая только была на этом празднике.

Тот небольшой пай, что он принял ещё в городе, придавший ему изначально временный кураж постепенно выветрился и ему срочно требовалось пополнить запасы волшебного напитка, дающие ему эйфорию восприятия и такое желанное чувство всесильности.

Индра нагло, никого не скрываясь, пройдя мимо нескольких нарядных шалашей и шатров, где суетились простые люди, обслуживающие празднование высокопоставленных горожан, целенаправленно двигался к цели.

Никто его ни останавливал, ни задерживал и даже ни разу не окрикнул. На идущего вразвалочку по своим делам молодого и ни плохо одетого мужчину вообще никто не обратил внимание. Именно на это и рассчитывал Индра, следуя меж привилегированных шатров с наглым и спокойным равнодушием, состроив пренебрежительное выражение на лице.

Он подошёл к отцовскому шатру и не останавливаясь прошмыгнул внутрь, мимо копошащихся у входа мужиков, будто так и надо. Атаман, конечно, сильно рисковал наткнуться на кого-нибудь из папашиного рода, кто мог бы остановить чужака или по крайней мере привлечь к нему внимание, но его несусветная наглость позволила пройти все препоны как раскалённый нож сквозь масло.

Большая медная бадья, наполовину заполненная вожделенным напитком, стояла прямо у входа. В глубине шатра он боковым зрением заметил сидевших на траве и копошившихся в небольшом деревянном ящике двух мужчин, но Индра, находясь уже в не адекватном состоянии всепоглощающего желания, попросту наплевал на их присутствие. Находящиеся внутри взаимно проигнорировали наглеца.

Нарочито медленно подняв большой черпак, которым Сому разливали по более мелким сосудам, зачерпнул его полным и залпом, не отрываясь и обливаясь через край, большими жадными глотками осушил его весь до дна, и так же спокойно повесив черпак на место вышел из шатра, вполне довольный собой.

Отойдя чуть в сторону остановился и прислушался к ощущениям, и удовлетворённый тем, что процесс пошёл как положено по накатанной, столь же спокойно, не торопясь направился обратно, намереваясь воссоединиться с пацанами, как вдруг увидел его.

Светлые пакли волос утянутые назад толстым белым шнуром образовывали нечто похожее на конский хвост за спиной. Глубокий уродливый шрам на лбу через левую бровь и до бешенства знакомая татуировка на обеих щеках в виде двух ветвистых молний. Это был он – его обидчик по жизни. Тот самый речник что с парой разъярённых мужиков с такими же озверелыми собаками избили и порвали его как тряпку, бросив подыхать в лесу.

И тут по мозгам ударил гонг. Здравствуй Сома родная. Вражина был одет не плохо, но ни шикарно. Это говорило, что он не был представителем элиты. Скорее всего охотник являлся одним из охранников свиты речного атамана. Он стоял с раскрытым ртом в пол оборота, смотря в сторону боротья. Притом стоял совершенно один.

Судьба штука странная, и странность её в первую очередь заключается в удивительном подборе мелочей, в совокупности дающих такую умопомрачительную комбинацию событий, что даже при всём желании со старанием, специально повторить её в следующий раз просто не получится.

Приход от Сомы ударил в голову в нужный момент. Ни раньше, ни позже. Ненавистный враг, превратившийся в последнее время уже в самый настоящий ночной кошмар и преследовавший Индру во снах, стоял перед ним один и беззащитный. Большой медный нож воткнутый в висевшую тушу наполовину искромсанного лесного козла абсолютно непонятным образом оказался в руке атамана будто кто вложил сознательно.

Вспышка ярости, затуманившая рассудок. Прилив бычьей силы в мышцах, полное наплевательство на себя и мир вокруг. Звериный прыжок вперёд. Удар с лёта. Широкое лезвие мягко влетает в горло и проскользнув между шейными позвонками прошивает его насквозь. Вот вам ещё одна, казалось бы, мелочь. Но попасть ножом именно так, да ни в жизнь больше не получится хоть утыкайтесь.

Тут же рывок в сторону и остро наточенное лезвие распарывает шею, орошая всё кровавым фейерверком. Тело поверженного речника бесформенным мешком рушится к ногам победителя. Отрезанная голова отбрасывается на спину удерживаясь на ошмётках жил и коже.

Индра смутно вспоминал потом все произошедшее, но почему-то отчётливо запомнил именно этот момент. Ему казалось в высшей степени несуразной эта недорезанная голова. Всё его тогдашнее сознание просто вопило, что эта неправильность не должна была быть, и эту висящую голову надо обязательно дорезать во что бы то ни стало.

Атаман накинулся на труп, и с диким звериным рыком, отчаянно торопясь будто от скорости его действий завесила сама жизнь принялся отделять голову от туловища, ухватив засаленные патлы свободной рукой, стараясь оторвать эту гадость.

Наконец удаление ненужной части тела завершилось полным триумфом, и он с каким-то несвойственным ему омерзением швырнул её по склону как нечто до безобразия противное. Голова покатилась вниз весело подпрыгивая, а Индра стоял залитый кровью с ног до головы и с каким-то неописуемо радостным облегчением любовался тем, как она катится, катится, катится…

Дальше в памяти был провал. Он не помнил, что происходило. Как на него навалились мужики, как били и выворачивали руки, пинали по всему куда попадали, как тащили его полудохлую тушку волоком за волосы. Сома, замешенная внутри с адреналином, вырвала его сознание за пределы реальности и суеты обыденности, перенесла в причудливый мир фантастически нереальных образов и сновидений, откуда он ни в какую не хотел выныривать обратно в ненавистное настоящее.

Наступило всепоглощающее спокойствие, граничащее с предельным безразличием ко всему при полном отсутствии чувствительности. Перед взором медленно плавали расплывчатые контуры нереальных существ радужно переливаясь. Было очень красиво и завораживающе. Звуки приглушённые и мягкие журчали, убаюкивая как вода. Тело стало лёгким и воздушно невесомым. Плавающие радужные образы постепенно приобретали очертания кудрявых облаков, над которыми парило его сознание, отчего-то радовавшиеся как ребёнок.

Затем среди сказочных облаков, имевших почему-то солоноватый привкус начали проступать контуры какой-то мерзкой рожи. Сначала она формировалась из тех же облаков, где он парил, но постепенно небесные бело-розовые кудри, составляющие морду, становились серыми. Контуры темнели, темнели пока не стали почти чёрными.

Вот чётко проступили взбешённые глаза, залитые кровью, что-то кричащая пасть с чёрными пеньками обломанных и сточенных клыков. Наконец, страшная морда проявилась полностью. Вся испещрённая татуировками, переплетающимися с тёмными как ночь живыми волосами, извивающимися глистами в панике в некий единый клубок бесформенной и причудливо шевелящейся паутины.

В мозгах вновь раздался гонг тревоги. Какая-то сволочь выплеснула ведро холодной воды на воспалённую голову сломав внутреннюю картинку, но не вернув его в реальность. Индра отчётливо понимал, что находится в каком-то другом сне, хотя запомнил этот момент так же отчётливо будто это было наяву. Утерев сухую наощупь воду с лица, он увидел перед собой чужой мир – мир страха и ужаса.

Перед ним в воздухе висела жуткая нежить, заставившая обмочить атамана штаны. Необъяснимый панический страх охватил Индру, считавшего, что уже ничего в этой жизни не боится, в мгновение подкашивая упрямые ноги и роняя несгибаемого пацана на колени. Ко всему этому неожиданно почувствовал нестерпимую боль во всём теле, заставившую его пронзительно вскрикнуть.

Монстр приблизился и что-то грозно проорал нереально низким не человеческим рыком, тыкая в окровавленную грудь Индры огромной золотой дубиной, ослепившей своим блеском и резанувшей по глазам нестерпимой болью. Атаман зажмурился, но вместе с тем от этого в разуме будто что-то щёлкнуло, переключая его на знакомое восприятие своего не весёлого детства.

Вспыхнула тупая и ни с чем не считающаяся ярость. Страх сдуло как пёрышко сквозняком будто его и не было секунду назад. Бычья сила до этого где-то прятавшаяся вырвалась на свободу и мгновенно разлилась по телу. В один миг Индра рванулся с колен вперёд, совершенно не ощущая никакой боли, выскальзывая из чьих-то слабо удерживающих его рук и перехватывая дубину нежити у основания.

Продолжая движение вперёд и разворачиваясь всем корпусом, он легко оттолкнул чудовище плечом при этом завладев сверкающим оружием и тут же со всего маха врезал золотой палицей страшилищу по его уродливой башке. Индре показалось, что нежить от удара как кол в землю вошла, но толи вошла туда не полностью, толи просто осталась сидеть, завалившись на какую-то преграду.

Атаман ударил ещё. Морда нежити брызгая чёрной кровью потеряла свои очертания и так же как в прошлый раз в сознание вонзилась мысль о неправильности и несуразности этой головы на раскормленном туловище, и он с остервенением принялся молотить по ней что было дури, стараясь во что бы то ни стало отбить к маньякам эту лишнюю часть тела от мешка с говном надетого в шкуры.

Что-то хватало его за руки, за ноги, вцепилось клещами в горло, не давая ни только выплёскивать разбушевавшиеся эмоции криком, но вообще дышать. Что-то невероятно сильное мешало ему выполнить его великое предназначение в очищении этого мира от неправильности. Он дёрнулся изо всех сил вырываясь из вцепившихся в него липких пут, потеряв при этом дубину и рубаху, но с неимоверным трудом всё же выскользнул, подскочил к уродливой недобитой как он считал нежити и беззвучно оря осипшим горлом, что было мочи принялся отрывать ненавистную голову голыми руками. Затем резко наступил мрак.