В этот миг к дверям тюрьмы подъезжает новая карета. Пз нее выталкивают маршала Бернадота, тоже без эполет и обезоруженного. Его обвиняют в подстрекании голландцев к свержению Людовика Бонапарта. По этому обвинению его так же, как и фон Нейперга, по французским законам ждет смертная казнь. Охранники с Бернадотом не слишком-то церемонятся и толкают его из кареты со всей силы. Бернадот практически выпадает на улицу, чуть не падает и, пытаясь удержаться на ногах, хватается за стоящего перед ним Нейперга и в плаще последнего при этом запутывается. Плащ распахивается, и оказывается, что парадная, расшитая золотом и украшенная всеми мыслимыми медалями кожаная перевязь фон Нейперга, со стороны спины сделана из самой простой и дешевой кожи. На большее у вечно нищего Нейперга просто не было средств. Нейперг и Бернадот отчаянно пытаются друг с другом распутаться, и Нейперг кричит.

Нейперг: Дьявол! Да вы что, с ума спятили, что бросаетесь на людей?!

Бернадот: Простите, сударь! Но я очень спешу! В тюрьме, по слухам, уже время ужина, и там – макароны дают!

Нейперг: Вы что, глаза забываете дома, когда бежите за макаронами?!

Бернадот (с досадою): Нет, тысяча чертей! И глаза мои уже видели то, что вы не готовы показывать окружающим!

Нейперг (с яростью): Да, черт бы вас побрал! Будь у меня нынче оружие в руках, дело бы уже закончилось трепкой!

Бернадот (снисходительно): Это все отговорочки, вам бы лишь языком трепать, куда вам до трепки!

Нейперг: Я вызываю вас на дуэль! Вот здесь – на этом месте! В двенадцать дня – на другой день после… после того, как обоих нас выпустят!

Жандармы от этих слов фон Нейперга начинают покатываться. Затем старший из них восклицает.

Полен: Да уж, на другой день после того, как вам обоим отрубят голову! Обязательно встретитесь! А мы похохочем, когда два безголовых будут шпагами друг в друга тыкать! Кстати, братцы, идея – а давайте засунем их в одну камеру. Все помощь казне – придется заряжать лишь одну гильотину заместо двух, и мыть потом в два раза меньше!

Павильон. Весна. Вечер. Париж. 5 в

Тюильри. Покои Наполеона

В зале для приемов Наполеон слушает доклад Савари и Шулъмейстера.

Савари: В день прибытия датского принца в Стокгольм среди встречавших были некие негодяи, которые бросили в принца камень. Камень то ли пробил ему голову, то ли рассек ее. К счастью, в толпе сразу нашелся искусный лекарь, который перевязал несчастному рану и даже влил ему в рот укрепляющее снадобье. Увы, это не помогло, и принц сразу умер.

Наполеон (с чувством): Боже… Какой коновал… Не хотел бы я, чтобы у меня был такой лекарь…

Шульмейстер (с деланным оскорблением): Так я что – отставлен?!

Наполеон (растерянно): В смысле?

Шульмейстер (сухо): Я был тот лекарь, что перевязал рану принцу датскому. Вы сказали, что такой лекарь вам не нужен. Так я что – уволен?!

В первый миг на лице императора ошеломленное выражение. Потом он начинает мерзко хихикать и грозить пальцем Шульмейстеру.

Наполеон: Опять вы?! И опять меня провели! А я ведь должен был, я обязан был догадаться! И вас не схватили?!

Шульмейстер (сухо): Никак нет. Толпа отчего-то решила, что это проделки фаворита прежнего шведского короля, которого звали фон Ферзен. Под моим руководством толпа пошла и голыми руками порвала несчастного заживо на куски. Я сам был поражен ее кровожадностью, но ведь они – дикие шведы, и этим все объясняется.

Савари (чуть покашливая): У этой истории есть еще одно измерение. Фон Ферзен был ставленник англичан. Растерзав Ферзена, толпа испугалась мести британцев. Теперь шведы, опасаясь неминуемого вторжения, просят от нас француза-наместника. Правда, и тут они – шведы, потому что желают невыполнимого.

Наполеон (с интересом): Чего ж именно?

Савари (сухо): Наш человек обязан быть лютеранином. Таково главное из условий. Франция же всегда была страна католическая, а еще больше теперь у нас атеистов. Из действующих генералов и министров посылать получается некого!

Наполеон (на миг задумавшись, а потом радостно поднимая палец): А вот и нет! Есть у меня в запасе изменник из лютеран. Этот безумный гасконец, черт бы его побрал, Бернадот! Мне как раз Полина давеча про него всю душу вымотала, мол, отпусти ты его – у него красивые ляжки! Ну на хрена мне его ляжки?! А шведам-то в самый раз, отправим-ка мы его, как этакую гуманитарную помощь. Окорочка Бернадота – вот как это будут потом называть! Заодно и Дезире мне мозг из-за казни мужа не вынесет, а если его эти шведы на части порвут или даже сожрут, так я не стану лить слез! Готовьте-ка его послом в Швецию!

6в

Натура. Весна. Утро. Париж.

Консьержери. Ворота тюрьмы

Из ворот тюрьмы выходят Бернадот и Нейперг. Оба они оправляют помятую в темнице одежду, проверяют возвращенное им личное оружие и всячески охорашиваются.

Нейперг: Кстати, был весьма изумлен, когда вы сказали им, что без своего начальника охраны – то есть меня – вы на свободу не выйдете. Так как впереди у нас обоих гильотина маячила, был потрясен сим поступком до глубины. Хоть вы и проклятый гугенот!

Бернадот: От чертова католика слышу! Однако же времена прежних войн из-за мессы, на мой взгляд, уже в прошлом. А шведы, по слухам, какие-то дикие! Так что мне хороший рубака, прикрывающий спину, в их краях нужен. А вы мне понравились!

Нейперг (с хитрецой): И что же? Скоро часы пробьют полдень, и вот мы здесь, и оба уже при оружии. Как насчет прежних планов?

Бернадот (с сердцем): Да идите вы в баню! Дались вам эти двенадцать часов! Нам нужно в Стокгольм по делу – срочно! Я скачу вот сейчас и не хочу ждать: не дай бог, Бонапарт передумает!

Нейперг (кивая головой): Резонно! В первый раз соглашусь с гугенотом! (Оборачиваясь куда-то к центру Парижа и с чувством:) Жди меня! Я вернусь! Смотри у меня – очень жди!

7в

Натура. Весна. День. Варшава.

Лагерь для записи волонтеров

У большой палатки развеваются флаги Польши и Франции. В ожидании грядущей войны против русских идет набор волонтеров. В особой очереди стоят бывшие офицеры русской, прусской и австрийской армии. От них требуется доказать свою польскую кровь и дать присягу в верности Польше. Из-за того, что она нынче – Варшавское герцогство королевства Саксония, многие офицеры тут же начинают спорить, и поэтому присягу принимают у кого-то в верности Польше, у кого-то Саксонии, у кого-то самому Бонапарту, а у кого-то и маршалу Юзефу Понятовскому. И все это одновременно. Из очереди бывших офицеров выходит Фаддей Булгарин. Уже притомившийся французский рекрутер его спрашивает.

Денев: Имя, фамилия, за какую сражались из родин?

Булгарин: Корнет уланского великого князя Константина Павловича полка – Ян Тадеуш Кшиштов Булгарин! Готов служить любой родине за совершенно любые деньги!

Денев (с легким ошеломлением оглядывая молоденького корнета): Что ж… Хорошо, что хоть – честно… Эй, Воклен, поищите-ка его в списках. Люди Константина для нас все известны!

Воклен (копаясь в каких-то папках): Нет такого! Хотя… Тут есть какой-то Фаддей Булгарин, но он записался в полк как будто бы белорус, а поляка такого нет! Опять же и фамилия, на мой вкус, не польская.

Булгарин (торопливо): Да я это, я! Фамилия моя самая что ни на есть польская – мы из Шкандербек-Булгариных, князей албанско-болгарского происхождения, перебравшихся некогда в Польшу!

А белорусом я назвался лишь потому, что поляков щемили и считали изменниками. Ну, после того, что произошло при Аустерлице…

Денев (брезгливо меряя Булгарина взглядом): Так и запишем: болгарин албанского происхожденья по фамилии Булгарин. Выдает себя за поляка, хоть по документам пишет себя – белорус. Суть мне уже понятна. (Задумчиво чешет затылок.) Ну что ж, корнет, расскажите, за что вас со службы уволили.

Булгарин (заискивающе): Я же был призван уже после Аустерлица и попал в плен под Фридландом. Ну и… Как побывавшего в плену, меня на год со службы отчислили, а потом я припомнил мои польские корни, и вот я здесь…

Денев (сухо): Воклен, у нас же ведь есть доклады Константиновой контрразведки? Что там про этого сказано? У них же после года отставки восстанавливали в правах безусловно, если чин не выше капитанского, а он был корнет.

Воклен (погружаясь в серые папки): Здесь сказано, что при Фридланде он притворился убитым. Был приколот штыком поляка из трофейной команды. Выдал себя, но смог убедить поляков-трофейщи-ков, что такой же поляк. В знак доказательства сам начал тыкать штыком в тела русских павших. У этого были свидетели. Будучи в плену, попал под суд чести, но так как не было доказательств, что он тыкал штыком не в трупы, его лишь лишили офицерского звания и изгнали из армии. Редкий случай для пленного…

Денев (внимательно меряя взглядом Булгарина): Ну, раз вы уже всем этим были замараны, пойдете в каратели?

Булгарин (с интересом): А что я там должен буду делать?

Денев (сухо): Командовать трофейной командой, обирать трупы после сражения, добивать раненых противника, чтобы не смогли рассказать, как вы их ограбили, отнимать продовольствие у крестьян, вешать их, если они посмеют противиться…

Воклен (сзади с сухим смехом): А когда придут партизаны – притворяться мертвым и прятаться. Ведь вам же не привыкать. И репутация ваша не пострадает. Это я обещаю!

Булгарин (с содроганием): Не знаю… Пожалуй, я откажусь…

Денев (небрежно): А в другую часть вас не примут. Эти поляки такие националисты. Вряд ли они захотят служить вместе с болгарином! Вернее – Булгариным… Насколько я понимаю, весть о вас идет уже по всей Константиновой армии. Так что присоединяйтесь к нам, друг мой.

Воклен (почти добродушно): И то правда, присоединяйтесь. На войне все профессии нужны, все профессии важны. И потом, с убитых столько всего ценного снять можно! Еще и благодарить нас с Робером (кивает на Денева) будете. Присоединяйтесь!

8в

Натура. Весна. Вечер. Варшава.

Лагерь для записи волонтеров

Площадь вокруг палатки рекрутеров опустела. За переносным столиком сидят два до смерти усталых офицера и в личных делах разбираются. Воклен в сердцах ругается.

Воклен: Боже мой, какая-то чертовщина! Кому пришло в голову, что поляки, поступая на службу, дают присягу по своему выбору?! А нам теперь все это разгребать… Опять же, разведка сообщает, что русские меж этими поляками засылают к нам своих казачков – тысячами!

Денев (сухо): Все вопросы к нашему императору. Или к графине Валевской, которая на этом настаивала. Ну или графу де Витту, который ее рыдания переводил государю с польского на человеческий. Впрочем, я не изумлен ни на йоту. Этот бардак продолжается всю польскую историю, и каждый поляк подчиняется лишь тому, что разные голоса в голове его скажут.

Воклен (с интересом): Чьи голоса?

Денев (небрежно): А хрен его знает! Поэтому приказываю: выйти к русской границе и наловить там лазутчиков. А потом все, кого мы в каратели приняли, пусть вешают их при стечении народа и сотнях свидетелей.

Воклен (задумчиво): И где ж мы поймаем столько лазутчиков?

Денев: Ловите кого угодно, называйте лазутчиками, и пусть эти наши новые каратели при стечении народа их вешают. Раз мы не можем положиться на слово чести и верность присяге у подобных товарищей, пусть их в наших рядах держит хотя бы страх. Страх это все, что осталось…

9в

Павильон. Весна. Вечер. Рига. Дом Эльзы. Гостиная

Эльза стоит у окна и смотрит куда-то на улицу. Сзади раскрывается дверь, и входит Барклай. Он явно возбужден и говорит громким голосом.

Барклай: Эльза Паулевна, ищу вашей помощи! Дело весьма щекотливое, и без вашего совета мне – труба!

Эльза (настороженно): Что случилось? Я в курсе, что готовятся провокации, но до них еще как до луны, а в остальном, по моим каналам, вроде все тихо. От внешней разведки сигналов опасности пока нет…

Барклай (с неким сомнением в голосе): Это не по вашим каналам, а по моим, и это не совсем разведка. В общем, Юзеф Понятовский получил бывший пятый корпус погибшего Ланна и стал из него мастерить полноценную польскую армию. Его беда в том, что Польша до этого была поделена натрое, и все офицеры служили у нас, пруссаков или австрийцев. Теперь все боятся, что они засланные казачки иль предатели, и поэтому по приказу Понятовского в приграничных областях с нашей империей поляки принялись выявлять и вешать якобы «русских лазутчиков». Делается это прилюдно и всеми его офицерами буквально по очереди. По данным разведки, вешаемые не имеют ни к нам, ни к австрийцам, ни к пруссакам никакого касательства. Понятовский просто желает замарать руки всех своих людей кровью, дабы они его позже не предали.

Эльза (с чувством): Вот ведь подонок… В плен его, суку, не брать! Однако мысль проста и понятна. Поляки готовятся к войне, раз пустились во все тяжкие. Не пойму, в чем же кризис?

Барклай (сухо): А кризис в том, что поляки в Польше Понятовского стали военнообязанными и все считаются лояльными Наполеону и Франции. Белорусы с хохлами при этом – холопы и смерды у польских панов, и каждый из них денег стоит. Посему поляков не хватают, ибо – свои, а хохлов с белорусами потому, что за них приходится платить. Остаются евреи. Их-то нынче там называют «русскими соглядатаями» и массово вешают! Ко мне уже приходили раввины из ревельского гетто и просили найти управу на Понятовского. Однако самому мне выходить с такою инициативою не с руки…

Эльза (начиная тереть виски): Все поняла. Действительно, это и не могло пройти по моим каналам, ибо вопрос вроде частный. К этому делу надо подойти… Послушайте, враг сам собой заставляет людей определиться, на чьей они стороне! Думаю, надо помочь оружием и деньгами евреям по всему пограничью. Пошлите туда наших ребят, тех, кто с британцами обменивался боевым опытом, пусть они помогут создавать отряды самообороны в их штетлах. (Всплескивает руками.) Боже. Это сколько же нам подарили верных глаз в прифронтовой области! Думаю, это стоит использовать. А кроме того, если евреям в Европе суметь рассказать, что поляки нынче творят с их сородичами…

Барклай (оживляясь): Я могу пошуршать об этом по моим контактам в Британии. Но мне нужна помощь. (Чуть помявшись:) Вы ж понимаете, что подобный разговор в Европе может вдруг завести не всякий.

Эльза (решительно): Нужно срочно вернуть с турецкой войны моего Сашку. У него есть очень близкий контакт в Австрии – так я поняла одну из его недавних историй. Вот пусть Австрию и окучит. Ему от Рущука до Австрии все равно что от Зимнего в Павловск. А в Пруссии… Формально там у нас послом сидит Христофор фон Ливен. Посол из него, как из говна пуля, однако стоит заслать к нему Дашку. И давайте раскрутим тему, что они чуть ли не из «колена Давидова»…

Барклай (с одушевлением): А ведь и впрямь! Бонапарт, разведясь с Жозефиной, прогнал от себя и ее дружков – чету банкиров Уврар и теперь кредитуется в Вене в банке у Зюсса и Оппенгеймера! Это ж надо использовать!

Эльза (с внезапною радостью): Кстати! Вы ж ведь, наверное, не знаете, но у нас тут интересные дела на носу! Долго объяснять, однако то ли к зиме, то ли уже к этой осени Антихрист подгонит к нашей границе целую армию щелкоперов и борзописцев. Учиняется провокация по истребленью поляков украинцами. Ну чтоб по всей Европе пресса это все прописала, а нас выставить злобными варварами. Однако ежели уже сейчас сами поляки все это творят, почему бы нам теми же самыми писаками не воспользоваться?! Заодно и поймем, чей же голос в Европе весомее – верных Наполеону поляков иль тех, кого они нынче вешают?!

10в

Натура. Весна. Вечер. Рущук.

Лагерь русской армии

По лагерю торопливо идут Александр Бенкендорф, Михаил Воронцов и Серж Марин. Бенкендорф объясняет.

Бенкендорф: Итак, братцы, это срочное задание от контрразведки. Предлагаю вам поехать со мной. Официально мы едем в Вену на переговоры о поставках чего-то там для нашей армии, но на деле… Вопрос весьма щекотлив.

Воронцов (с чувством): Ну, слава всевышнему, все вернулось на круги своя! Я опять в контрразведке! Конечно, я еду, даже и сомнений тут никаких!

Марин (радостно): И я! И я, братцы, с вами! А то князя Петра Константин забрал к себе в штаб, если и вы меня бросите, я ж один пропаду! Едемте, конечно же, едем! Да хоть вот прямо сейчас!

Бенкендорф (со смехом): А как же твоя зазноба, государыня Русской Ганзы? Ведь мы в Вену, а вовсе не в Тверь!

Воронцов (подхватывая): Так в тверской Путевой дворец путь через венские кабинеты куда как короче, чем через стены неприступного Рущука!

Марин (со значением): Вот вы смеетесь, а мне было видение. Будто иду я по дороге, передо мною Рущук, а навстречу мне Смерть. Увидела меня и прямо так и опешила, а потом говорит: «Как странно, не ждала тебя здесь увидать. Ведь мы не здесь должны с тобой встренуться». Я так напугался, что проснулся весь в холодном поту. Так что прошу вас, братцы, увезите вы меня отсюда скорей. Я такого страху от этого сна натерпелся, что прямо аж весь поседел…

Друзья смеются ему в ответ и громко шутят.

11в

Натура. Лето. День. Павловск.

Парк. Площадка для игр

В летнем парке Павловского дворца некое оживление. Видно, как по лужайке бегает юный цесаревич Николай со своими друзьями молодыми баронами Адлербергом и Клейнмихелем. Похоже, мальчики недавно открыли для себя, что на свете есть девочки, и теперь у них рыцарский турнир, а цесаревна Анна Павловна и ее фрейлины – драгоценные призы для юных рыцарей. Девочки повязывают шарфы в своих цветах для юношей, а те по очереди проходят на время полосу препятствий, которую сами и выстроили под надзором их наставника графа фон Ламздорфа. Государыня смотрит на все это украдкой издали и видно, что она даже плачет от радости и всячески умиляется. Налюбовавшись своими детьми, Государыня передает зареванный платок верной Карловне, сокрушенно вздыхает и говорит.

Мария: Боже, как время летит! А какой же я была в их-то годы… У них зеленая трава-мурава, кругом солнце и радость… А ведь мы с Шарло росли в каменном мешке, читали молитвы и готовились к постригу… Да… Я, Карловна, прожила жизнь всяко-разно, но – не зря! Нет-нет, не зря! Детки мои, хотя б те, что Кристоферовы, растут все при мне и, насколько я посужу, счастливы! Теперь и в гроб можно лечь со спокойной душой…

Карловна (сварливо): Ну ты, мать, заскрипела, опять завела! Да какие же твои годы, чтоб вот так вот и уж про гроб!

Мария (со слезой в голосе): Нет, не отговаривай меня, я все знаю! Как прошлой осенью стукнуло мне пятьдесят, так и поняла я, что жизнь моя кончена! Вот посажу я моего Николашу на трон, выдам Аньку замуж – и все! Вечный отпуск! Я решила сие, и ты уж меня, подруга, не отговаривай!

Карловна (с раздражением): Какая же ты дура, Мань, право слово! В мире дела такие творятся, а ты решила помирать. А ты знаешь, что Антихрист про смерть твоей прусской кузины сказал? Типа «смерть ее стала последствием ее безудержной тяги к власти»! Это про Лизку, прикинь?!

Мария (небрежно): Бред. Наша Лизон и «тяга к власти». Да она никогда двух умных слов связать не могла. Была красивая – да! Самая лучшая – несомненно! Но умна ль?! Прости меня – не-ет! Так откуда же у нее «тяга к власти»? Это Антихрист напутал.

Карловна (настойчиво): Да не напутал он – дура ты, хоть и царица! Убил он ее. Понимаешь? Убил! Взял в плен да извел потихонечку ядами! И если и ты тут от большого ума ляжешь в гроб, так он и Коленьку, и Анечку так же вот возьмет в плен да изведет всякой гадостью! А потом еще оболжет перед смертью! Вот о чем надо думать, а она помирать собралась!

Мария (резко останавливается и, начиная быстро моргать, наливается слезой): То есть как?! Сживет со свету… И Колю, и Анечку… Так у него ж в плену в Веймаре сейчас моя Машка! Так что, он и их?.. Так это же… Вот же гад!

Карловна (убедительно): А я тебе о чем, дура баба! Воевать надо с ним, воевать! И тогда никто не тронет ни Кольку, ни Аньку. Драться за своих детей надобно! А ты – сопли до колен, в гроб пора, в гроб. Ты сперва Антихриста в гроб положи, а уж потом… Поняла, что ль? Эх ты…

Мария (хлюпая носом, утираясь и злобно): Да я за детей моих всем пасть порву! Суки! А ну прикажи сюда звать Аракчеева! И Ермолова! Пусть мне план предоставят по реконструкции оружейных заводов на Урале и в Туле! Ишь ты, деток моих обидеть задумал… Я ему!

Карловна (радостно): Дык я… Сей момент! Только сперва надо им обоим сказать, на какую сумму рассчитывать? Строительство новых заводов под современные пушки – оно больших денег требует!

Мария (с решимостью): А пущай все берут! Гулять так гулять! Коль еще раз побьет нас Бонапарт, так Кристер на войну опять точно пойдет, а он уж не тот, и его, конечно, убьют, а мне без него – свет (с рыданьем)